Сталин. Цена успеха, феномен пропаганды - Страница 20
Ни хронический перитонит, ни врожденное сужение аорты на тогдашнем уровне развития медицины обнаружить заранее возможности не было. До открытия первого антибиотика пенициллина оставалось три года, а до начала его практического применения – более 15 лет.
8 октября 1925 года Фрунзе первый раз был обследован консилиумом врачей, в числе которых были нарком здравоохранения Н. А. Семашко, Н. Н. Бурденко, А. В. Мартынов, В. Н. Розанов. Был вынесен вердикт:
«1. М. В. Фрунзе болен язвой в области двенадцатиперстной кишки и остатками инфлуэнции, начавшейся по пути из Крыма в Москву.
2. Болезнь, ввиду ее упорства и наклонности к кровотечению, требует оперативного вмешательства.
3. Для ликвидации явлений инфлуэнции, дополнительных исследований и подготовки к операции больной должен еще некоторое время (не меньше 10 дней) оставаться в больнице».
То есть в числе отягчающих ситуацию обстоятельств был еще и недавно перенесенный грипп или сходное с ним респираторное заболевание.
Кому мешал «Гаврилов»?
Но все-таки версия о намеренном устранении Фрунзе имеет много сторонников. Кто именно до такой степени мог опасаться Михаила Васильевича? И кто мог убедить его в необходимости операции, одновременно позаботившись, чтобы она стала роковой?
В первую очередь называют, конечно, Сталина. Эта версия возникла почти сразу, первоначальным ее воплощением в, говоря по-современному, медийном пространстве стала «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка, опубликованная в 1926 году. Она начиналась со слов: «Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видев его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю, и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем подлинных фактов и живых лиц».
Нетрудно догадаться, что такой зачин мог вызвать у читателя единственную мысль о том, что именно Фрунзе и выведен под именем злосчастного командарма Гаврилова… Тем более что биографические подробности совпадали – легендарный красный полководец, «человек, имя которого сказывало о героике всей гражданской войны, о тысячах, десятках и сотнях тысяч людей, стоявших за его плечами, о сотнях, десятках и сотнях тысяч смертей, страданий, калечеств, холода, голода, гололедиц и зноя походов, о громе пушек, свисте пуль и ночных ветров, о кострах в ночи, о походах, о победах и бегствах, вновь о смерти», – умирает во время операции по поводу язвы желудка.
Изображено и то, как он не хочет этой операции, но влиятельная сила, персонифицированная в «не-горбящемся человеке», одном из «тройки, которая всё решает», принуждает его к этому и косвенно, и прямо. «Видишь ли, у меня была, а может быть, и есть, язва желудка. Ну, знаешь, боли, рвота кровью, изжоги страшные, – так, гадость страшная, – командарм говорил негромко, наклонившись к Алексею. – Посылали меня на Кавказ, лечили, боли прошли, стал на работу, проработал полгода, опять тошнота и боли, опять поехал на Кавказ. Теперь опять боли прошли, даже выпил для пробы бутылку вина…» Однако открыв свежую газету, принесенную ординарцем, Гаврилов обнаруживает там сообщение о своем приезде в столицу, причем с подробностями: «на третьей странице было сообщено, что “сегодня приезжает командарм Гаврилов, временно покинувший свои армии для того, чтобы оперировать язву в желудке”. В этой же заметке сообщалось, что “здоровье товарища Гаврилова вызывает опасение”, но что “профессора ручаются за благоприятный исход операции”».
У больного не было пульса, не билось сердце, и не было дыхания, и холодали ноги. Это был сердечный шок: организм, не принимавший хлороформа, был хлороформом отравлен. Это было то, что человек никогда уже не встанет к жизни, что человек должен умереть, что – искусственным дыханием, кислородом, камфарой, физиологическим раствором – окончательную смерть можно отодвинуть на час, на десять, на тридцать часов, не больше…
А потом и в личном разговоре с тем самым «негор-бящимся человеком» Гаврилов получает недвусмысленное распоряжение: «Я тебя позвал потому, что тебе надо сделать операцию. Ты необходимый революции человек. Я позвал профессоров, они сказали, что через месяц ты будешь на ногах. Этого требует революция. Профессора тебя ждут, они тебя осмотрят, все поймут. Я уже отдал приказ».
Заканчивается все плохо – злополучная язва оказывается зарубцевавшейся (как и было в реальности у Фрунзе), однако организм командарма, долго не поддававшийся наркозу (и это соответствует реальным обстоятельствам), не выдерживает высокой дозы хлороформа.
Эмигрировавший секретарь Сталина – Борис Бажанов – в своих мемуарах («Воспоминания бывшего секретаря Сталина») утверждал, что Пильняк этой повестью прямо указывал на Сталина как организатора устранения Фрунзе. «Фрунзе, перенеся кризис язвы желудка (от которой он страдал еще от времени дореволюционных тюрем), вполне поправился. Сталин выразил чрезвычайную заботу об его здоровье. “Мы совершенно не следим за драгоценным здоровьем наших лучших работников”. Политбюро чуть ли не силой заставило Фрунзе сделать операцию, чтобы избавиться от его язвы. К тому же врачи Фрунзе операцию опасной отнюдь не считали. Я посмотрел иначе на все это, когда узнал, что операцию организует Каннер с врачом ЦК Погосянцем. Мои неясные опасения оказались вполне правильными. Во время операции хитроумно была применена как раз та анестезия, которой Фрунзе не мог вынести. Он умер на операционном столе, а его жена, убежденная в том, что его зарезали, покончила с собой. Общеизвестна “Повесть о непогашенной луне”, которую написал по этому поводу Пильняк».
Когда мы вернулись в июле из-за границы, нам рассказывали, что Фрунзе сильно болеет и что ему очень повредили ушибы, полученные при автомобильной катастрофе. Это было на шоссе около санатория «Узкое». Он вылетел и со всего размаха ударился о телеграфный столб. Многие подозревали злой умысел в этой катастрофе. С тех пор он не поправлялся. Жил долго в Крыму, так как жена его в чахотке и севера даже летом не переносит. Его одного только недавно привезли в Москву и после ряда консилиумов решили делать операцию. Мы слышали, что в этом решении был нажим от кого-то из властей. Судя по официальным бюллетеням, выпотрошили его настолько основательно, что, конечно, жить он не мог. А между тем, мы видели нескольких врачей, которые утверждают, что без операции он еще мог бы жить долго… Какой ужас. Какая трагедия…
Жена генерала Брусилова своими дневниковыми записями, относящимися к тому и более позднему времени, вольно или невольно показывает, как художественное произведение превращается в достоверное историческое свидетельство против Сталина: «Необразованный кинто, тупой, упрямый грузин, связанный с Фрунзе старой партийной работой и любивший его как товарища. Судя по рассказу Пильняка, он тяжело пережил эту смерть. Пожал его мертвую руку, сказал: “Прощай, брат” и помчался со страшной скоростью в машине за город, чтобы забыться, заглушить совесть, привести свои мысли в порядок…»
При этом парадоксально, однако, в тексте Пильняка нет прямого указания на то, что именно «негорбящийся человек» каким-то образом способствовал подобному исходу. Он, получив новость о смерти соратника, реагирует сдержанно, но все же недвусмысленно – «мы виноваты…», явно горюет над мертвым товарищем, хотя и, выплеснув эмоции, возвращается к своим делам. Впрочем, при желании можно усмотреть исполнителя тайных приказов в слегка зловещей фигуре «хлороформиста», то есть анестезиолога. Поведение профессоров, участников консилиума, утром перед операцией вообще могло бы навести на мысль, что смерть Гаврилова – результат происков «контриков» в белых халатах. «…А страшная фигура этот Гаврилов… – Да-да-да, батенька, знаете ли, большевик, знаете ли, ничего не поделаешь». Или: