Советский человек - Страница 8

А у меня кипит все внутри и злоба раздирает. А мужик этот в себя пришел и тоже давай кулаками махать, да так, что зеркало расколотил и мне по лицу пару раз съездил. А Галя между нами мечется, слезы льются.

– Не трогайте его! – кричит мужику своёму. – Что вы с ним сделали? Валера, Валерочка, – кидается она ко мне, – тебе больно? Родной мой, хороший, – она снова кидается к мужику, – да остановитесь же вы…

Тут продавцы посбежались вместе с милицией.

– Товарищи! – говорит милиционер и в свисток свистит. – Выходим все из примерочной.

Тут я в себя пришел, смотрю на мужика на этого в разодранной рубахе, на Галю в слезах, а у самого лицо болит, и кровь откуда-то льется. И так мне противно стало! Да шли бы в гостиницу, да делали бы все что хотели! Раз Галя оказалась неверной, что остановит? Да ничто!

А милиционер протокол составляет, фамилии наши спрашивает, по месту работы сообщить хочет, что мы драку учинили в примерочной кабине. Завмаг стоит со счетами ущерб считает, Галя плачет навзрыд, мужик этот одежду свою надевает. А я смотрю на всех, думаю, может Галя с этим мужиком будет счастлива?

– Вас как зовут, – говорю, – товарищ?

– Геннадий, – говорит этот мужик.

– Вы вот что, Геннадий, – говорю я, – вы женитесь на Гале. Она хороший, добрый человек, и постирать может, и погладить. И пирог испечь.

– Вот еще! – ухмыляется Геннадий. – У меня есть кому пироги печь.

– Ах, вот так? – говорю я. – Дома жена, значит?

– Валерочка, – сквозь слезы говорит Галя, – Геннадий ни в чем не виноват. Он помочь мне хотел….

– Да я видел! – говорю я, едва сдерживаясь, чтобы снова ему в рожу не заехать. – Закатились в кабину, думаете, никто вас не видит? А я все Галя вижу, – я помахал пальцем перед ее носом, – всё! И как ты на мужиков смотрела, и как на этого Геннадия рубашку напёрла, а то он что-то пообносился весь, – а у Геннадия смотрю, футболка в двух местах порвана. – И в гостиницу с ним не стыдно!

– Так тут оказывается вот оно что! – радостно восклицает милиционер. – Треугольник!

– Никогда в нашем универмаге такого не было, – качает головой завмаг. – Шторы оторвали, зеркало разбили, рубашку дорогую, хорошую, – он затряс порванной рубашкой, – во что превратили! И из-за чего? – он вопросительно посмотрел на Галю.

– А вы гражданочка, – говорит милиционер, с интересом разглядывая Галю, – где работаете? Я должен сообщить о вашем моральном облике по месту работы.

– Да-да! – поддакивает завмаг. – Может профсоюзный комитет, наконец, окажет влияние? Это же невозможно! Привести женатого мужчину в примерочную кабину, – он с сочувствием посмотрел на Геннадия, потом на Галю. – Так что же вы трусы-то ему не предложили? Тогда вы бы знали наверняка!

– Еще чего! – возмутился Геннадий.

– А что? – вмешался милиционер. – Мне один раз женщина прямо на улице предложила, да сейчас все может быть, товарищи!

– Ну, хватит, – говорю я. – Моя жена никогда себе такого не позволяла и не позволит.

– Откуда вы знаете? – удивился завмаг. – Да вы только посмотрите на нее!

– Я вам щас так посмотрю, – говорю я, а меня трясти начинает.

– Товарищ Пронькин, – обращается милиционер к Геннадию, – заплатите за зеркало и можете быть свободны.

– Да у меня денег-то таких нет, – говорит Геннадий, разглядывая квитанцию.

– А что ж вы тогда по магазинам-то шатаетесь? – начал возмущаться завмаг.

– Я заплачу, – говорю я.

– А вы, товарищ Калгушкин, – говорит милиционер, – заплатите за рубашку. Хорошая ведь рубашка, – он начал вертеть ее в руках, а у нее рукава оторваны и пуговиц нет. – Вы шить-то хоть умеете? – спрашивает он у Гали.

– Нет, – тихо отвечает она.

– Да давайте моя Зина пришьет рукава, – вдруг говорит Геннадий. – Она же на швейной фабрике работает.

– У вас прекрасная жена, товарищ Пронькин, – говорит милиционер, – что же вам не хватает-то я не пойму? А вам, гражданка Калгушкина, – он посмотрел на Галю, – нужно задуматься. Вы замужняя женщина и эту связь с товарищем Пронькиным нужно немедленно прекратить!

– Да-да! – поддакивает завмаг. – Это, по крайней мере, безнравственно!

– Не вам судить, – говорю я.

– Валера, – всхлипывает Галя.

Отдал я рубашку Геннадию, пусть думаю, Зина рукава пришьет, да он ее носит. Пришли с Галей в кассу, а у меня денег не хватает. Галя свой кошелек протягивает, а сама плачет, слезы прям льются.

Заплатили мы за ущерб, едва до дома дошли, а у меня лицо распухло, глаз даже не видно. Галя вокруг меня бегает, Валерочка говорит, а я не пойму, как она могла?

– Галя, – говорю, – хочешь, я перед тобой по пояс буду голый ходить?

– Да ты что? – пугается Галя, а сама примочки на глаза мне прикладывает.

– Ну, тебе же нравится, – говорю я. – И Геннадия ты позвала рубашку померить, чтобы на мышцы на его взглянуть.

– Да зачем мне его мышцы? – удивляется она. – Я подарок тебе купить хотела. Искала, искала, а тут рубашки такие красивые, и под цвет твоих глаз, – она тяжело вздохнула. – Смотрю, мужчина вроде такой же, как ты в плечах, я и попросила его примерить. А тут ты откуда-то взялся….

А я то трусы Гале хотел купить. Кружевные…

Всё-таки интересно как жизнь зародилась? Меня, к примеру, волнует этот вопрос, а спросить не у кого. Я Галю спросил.

– Галя, – говорю, – как жизнь-то на земле зародилась?

А Галя посуду моет, ей разве до этого?

– Ой, – говорит, – Вася, так она зарождалась, что не знаю! Сначала вода была, над водою пар стоял три недели. Потом когда пар развеялся, все увидели, что там труба и из трубы дым валит, вызвали пожарных, оказалось, что это ракета. Из нее вышли инопланетяне, и таким образом все и зародилось! Сходи в магазин, колбасы охота!

Я в магазин сходил, конечно, но на собрании решил этот вопрос задать. Думаю, грамоты раздадут, Федор Афанасьич как всегда спросит, мол, какие у кого вопросы, товарищи? Я тут же и спрошу. А нельзя жить в неведении.

Пришли мы на собрание, сели, сидим. Я думаю, скорей бы грамоты раздали, да я бы вопрос свой задал. А Федор Афанасьич тезисы читает, графики чертит, а мне-то узнать охота. А как жить и самого главного не знать? Наконец, нам грамоты раздали, руки пожали.

– У кого какие вопросы? – спрашивает Федор Афанасьич.

Тут я, конечно, вскочил, а сам волнуюсь. Прям, чувствую, пятнами покрываюсь. А спросить всё равно надо.

– Как, – говорю, – жизнь на земле зародилась?

И все вдруг замолчали, глаза в пол опустили, и пятнами, как у меня стали покрываться.

– Хороший вопрос, – наконец говорит Тимофей Михалыч. – Хороший!

– Да, товарищи! – торжественно начал Федор Афанасьич. – Нам нужно это знать!

– Сначала, – говорит Тимофей Михалыч, и чертит два равнобедренных треугольника, – летели два метеорита. Летели быстро, стремительно, навстречу друг другу. Затем они столкнулись, и произошел товарищи мощный взрыв.

– Да, – подтверждает Федор Афанасьич. – От этого взрыва образовались различные химические элементы, гидрокортизон, смолы, слюда, гипс…

– Гипсокартон, – добавляет Тимофей Михалыч.

– Полевой шпат, пемза, космическая пыль, – перечисляет Федор Афанасьич, – кристаллические сланцы, соли, пески, глины, и все это товарищи упало в океан.

– И там, в воде, – продолжает Тимофей Михалыч, – все это соединилось, и под воздействием температур стали образовываться простейшие микроорганизмы. Сначала одноклеточная инфузория туфелька, которая очень любила тепло, – он на мгновение задумался. – Затем многоклеточные. От них беспозвоночные, далее позвоночные, и эти позвоночные животные вышли на сушу.

– В чём была причина подобного выхода? – спрашивает Федор Афанасьич.

– А в том, – отвечает ему Тимофей Михалыч, – что этим животным нужна была другая среда обитания. Кислород. Из них и произошли обезьяны. А потом уж и мы с вами, товарищи!

– Не прекрасно ли это? – радуется Федор Афанасьич. – Вы только представьте, что удалось нашим предкам за сравнительно короткий период времени! Мы можем сделать гораздо больше!