Соседи - Страница 31

Но пришла пора явиться к нам доктору Анатолию Александровичу, и он явился, шумный, громогласный, со словами:

– Ну что, кролики, приуныли? Думаете, дядька с ножом к вам пришел? А дядька сегодня добрый. Он от заутрени прямо.

Увидел Кларину:

– А баба зачем здесь? Бабе на корабле не полагается. У нас свой уход есть. Сестры за это деньги получают. И ухаживают как надо.

– Уходят, пожалуй, так, что я потом не откачаю, – ответила Кларина, посмотрев на него сквозь съехавшие к носу очки..

Почему, когда уже и надеяться в земном мире вроде не на кого и не на что, все еще надеешься на… женщину? От нее ждешь защиты. «Бросающая вызов женщина, я – поле твоего сражения». Подловато написано, но – правда. Надеешься, но и опасаешься, как бы хуже не стало. Перья совы топорщились, губы были сжаты, глаза потемнели, и я испугался, что сейчас она его как-нибудь так клюнет, что жизни мне в этом отделении совсем не будет.

Ответ ее доктору и впрямь не понравился: желтые его глаза сверкнули.

– Вот вы взялись ухаживать, а на больном носки, пижама, а его на клизму перед колоноскопией везти надо, – рявкнул он. – Что, так в носках и повезем? Здесь я о больных забочусь, меня для этого Бог тут поставил. Я их на путь истинный направляю, исправляю греховные ошибки человеческого пути.

Напугать тетку несложно. Напугал. Аж очки у нее запотели, так что глаз стало не видно. Но все-таки мудрая птица сова, ученая. А может, просто почувствовала, что не упором здесь надо, а лаской, даже лестью.

– Но Бог же не запрещал принимать помощь даже от самаритянина. Так давайте заботиться вместе, – стала уговаривать, успокаивать Кларина доктора. – И потом, как у апостола Иоанна сказано: «Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» Давайте вместе любить больных. Этого больного я особенно люблю.

– Вы что, воцерковленная? – даже охрип А. А.

– Нет, просто грамотная. Ведь вы же знаете, вам ли не знать, что человек сам перед Богом ответит, и наша задача дать ему возможность получить этот шанс на самостоятельный ответ. У меня, конечно, ум женский, слабый, поэтому лучше я руками что-нибудь помогу. Вы говорите, что ему на сегодня колоноскопия назначена, так вы мне лучше скажите, куда сейчас больного везти, чтоб клизму делать, я готова сестре помочь.

А. А. важно провел ладонью по лопатообразной черной бороде и застегнул пуговицу на рубашке под пиджаком, халат поправил. И, соглашаясь благосклонно, признал:

– Помогать надо. Сестер у нас немного.

Я чувствовал тошноту, не было сил пошевелить даже рукой, звуки голосов вдруг показались мне какими-то словно бы искусственными и далекими. Борясь с дурнотой, я приподнял голову с подушки, увидел Кларину, говорящую что-то А. А., прижав к груди руки; сидящего на соседней постели Славку, который внимательно вслушивался в этот разговор; Глеба, который шел очередной раз курнуть; Наташку, вкатившую в палату кресло-каталку для меня, но глядевшую на стриженного под полубокс Юрку-дипломата, который уже стоял у кровати, держась рукой за свой шов. Так, глядя на него, Наташа и принялась перетаскивать меня с кровати на кресло. «Нет, видно никуда я ночью не бродил», – мелькнуло у меня в голове, когда ноги у меня подогнулись, и я стал мягко валиться на пол, теряя сознание. Я успел заметить поднявшуюся суету, метнувшуюся ко мне Кларину, вскочившего на ноги Славку, и то, как вместе с А. А. они укладывали меня назад на кровать. И снова все поплыло перед глазами, и я отключился.

Очнулся я, когда рядом загрохотала тренога, на которой укреплена была высокая палка, а на палке висел прозрачный мешок с кровью. Такой я уже видел в реанимации.

Далее началось представление, не очень для меня безопасное, но напомнившее мне загробную пляску душ, как в Дантовой комедии: они вились, изгибались, ныряли под кровать, а на переднем плане что-то громоздкое, волосатое, бородатое. Сквозь дурноту я все же понял, что А. А., пытаясь что-то сделать своими руками, абсолютно ими не владеет. Сначала он дважды тыкал в мешок с кровью иголку, через которую кровь по трубочке должна была попадать в другую иголку, которую нужно было воткнуть мне в вену, перекачивая кровь. Но как-то так получалось, что кровь стала капать на пол, на простыню, на брюки А. А. Видимо, он предвидел такой пассаж, поскольку начал выхватывать из кармана зажимы, прихватывая ими прорывы. Кое-как, со третьей попытки он попал второй иглой мне в вену. Вытер пот со лба.

– Приду через полчаса, – и вышел.

Прошло часа два. Все успокоилось. Доктор Тать приказал снова готовить меня к колоноскопии. Снова явилась сестра Наташа с креслом-каталкой, с помощью Кларины отвезла меня в процедурную. Там ближе к окну стояла широкая скамейка, на которой, как я уже поминал, делали клизму после касторки, чтоб прочистить желудок для колоноскопии.

А еще через час Кларина сопровождала лежачую каталку, на которой две невысоких сестрички везли меня на колоноскопию, в маленькую комнатку, где за белой ширмой меня уложили на топчан, Кларине велели остаться за дверью, и с странным длинным аппаратом с лампочкой на конце подошла ко мне женщина-врач в синем халате. Известна шутка Михаила Светлова, сказавшего врачу-мужчине после этой процедуры: «Доктор, после того, что между нами было, мы могли бы перейти на ты». Мне колоноскопию делала средних лет южная женщина, которая была недовольна, что плохо вычищен желудок, и все ворочала в моем заднем проходе этим аппаратом, как неким штырем. Но ничего в нижней части прямой кишки она не обнаружила.

– Ничего не вижу, – сказала она. – Может, хватит с них вашей диффузии. Вполне от этого могли кровить. Разве что Шхунаев решит лапароскопию делать. Ну, тогда как повезет.

На мой вопрос, что такое лапароскопия и зачем мне ее делать, она, глядя в сторону, усталым голосом объяснила, что в нижней части живота делается дырочка, туда запихивается тоже поисковый шланг с лампочкой, и рассматривают, нет ли язвы среди тонкого кишечника. Если же не обнаруживают, то другой бы отпустил, а уж Шхунаев как решит. На вопрос, кто такой Шхунаев, она сказала, что он сам ко мне подойдет. И он подошел.

В палате я спросил соседей, не знают ли они, кто таков Шхунаев.

– А шху его наев! – сострил англизированный дипломат Юрий Владимирович. Славка, может, и не понял, но созвучию ухмыльнулся.

Только жена ушла домой присмотреть за дочкой и приготовить мне новую порцию питательной пищи, как в палату шагнул врач. Он был в белом халате, как и положено, сутуловат, но странное лицо – квадратная челюсть с вытянутым книзу острым подбородком, длинный, тоже смотрящий вниз острый хрящеватый нос с раздвоенным кончиком, как язычок змеи, и уходящий назад голый лоб с залысинами, густые брови кустиками и очень нечестными глазами, которые не скрывали, что их владелец способен на самые разнообразные поступки. Разговор с ним сейчас вспоминаю как нечто невзаправдашное, как глюк, как то, что мне примерещилось.

– Анатолий Александрович говорит, – обратился он ко мне, – что вы философ, из тех, что против православного Бога, и мещанин. Жертвы боитесь. И в пижаме лежите, и в носках, и утку под кроватью прячете.

Славка молчал, а Глеб подал голос:

– Да не утку, утку Анатолий Александрович выкинул, а это банку ему не то его жена принесла, не то Славка из перевязочной.

Славка улыбнулся во все свое рябое лицо, кивнул, соглашаясь.

– А ты, Глеб, пожелтел чего-то. Смотри не лезь куда не надо, а то операцию отложим – пожалеешь, – повернулся на миг к нему Шхунаев.

– Да я так, Сергей Игнатьевич, как есть чтобы. А операцию мне Анатоль Лексаныч сразу после Рождества обещал.

– Обещал – значит сделает. Не желтей только, – и снова поворотился ко мне, со мной оставаясь на вы. – А против вас лично у меня ничего нет. Я только все начинания Анатолия Александровича поддерживаю и являюсь главным исполнителем. Он прав, что Россия на жертве стоит. Но я-то хочу сказать, что жертва должна быть с пользой для науки. Лапароскопия – операция новая, не отработанная еще. Вот ее и надо отрабатывать. Раз при колоноскопии у вас ничего не обнаружили, будем делать лапароскопию, а она не поможет, то и лапаротомию. Тут же, не снимая со стола.