Соседи - Страница 29

– Скаким грехом? – испуганно воскликнула распутная черноволосая Наташка. – Это что, мне его стороной огибать надо?

Сибилла снова затянулась и выпустила изо рта дым колечками, прямо как мужик. Глаза заблестели ярче ночника:

– До твоего греха ему в последнюю очередь. Он – меч карающий, поняла?

– Не-а.

– В каждой палате грешников навалом. Ведь любой больной – это грешник. Поняла?

– Почему? – и Катя тоже удивилась.

– Потому что, – раздельно произнесла слова Сибилла с такой силой, что они отпечатались в мозгу каждого их слышавшего, – тот, кто себя до болезни довел, не несчастный, а грешник. Как преступник. А за грехи надо платить.

– То-то он все про философа (или кто он, писатель? – не поняла я) интересовался, что тот греха за собой не чувствует, а с другой стороны, ну и что? Ну и не чувствует. Так его Бог за его грехи и покарает. И какие у больных уж такие грехи? – трещала добрая Наташка.

– Значит, нарушили какой-то Божеский или природный закон, а за это полагается наказание. Сфилософом, правда, Татю нашему не совладать. Хоть и оказался он сам, своим случаем, под иконостасом, аки агнец жертвенный. Его любят, а кто любит, тот познал Бога, ибо Бог есть любовь. Но Тать на то и Тать, он поборется! Зато другие грешники попадают туда, – заговорила она вдруг гекзаметром, – где бледные обитают Болезни, печальная Старость, Страх и советник дурного всего – Голод, и насильственная Смерть и Страданье, единокровный со Смертью тягостный Сон, – вокруг гречанки Сибиллы кружились клубы дыма, закрывая двух других девиц, и вдруг она остановила вещанье. – Стоп. Кто-то не тот слушает меня!

Я замер, а затем тихо-тихо, почти ползком скользнул в душную палату и, оставив банку внизу, вскарабкался на кровать, укрылся одеялом. Сибилла заглянула в палату, но увидела только спящих. Я закрыл глаза и задремал. И снова во сне мне стало казаться, что я безумно хочу по малой нужде. Я повернулся с одного бока на другой. Сибилла вышла из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь. И тогда меня вдруг кто-то резко ткнул кулаком в спину. Я задрожал. И медленно повернулся. Напротив меня сидел на постели Славка:

– Чего крутишься и стонешь? Писать хочешь?

– Да я вроде уже, – начал было я, но понял, что никакого терпежу нет. – Дай мне банку, она вроде пустая.

– Вроде Володи, – хмыкнул Славка. – Еще как полная! Лежи. Шевелиться тебе пока не след. Счас вылью и принесу.

Так он и сделал.

Словно бы я никуда не ходил, банку не выливал, не писал и уж, конечно, ничего не слышал. Шевелиться мне и впрямь было трудно, но все же я опорожнился. Откинулся на спину и облегченно заснул.

Утром разбудила нас Катя, разносившая градусники и грубовато совавшая их подмышки больных, глядя так, как будто она уже была женой немецкого врача со своей практикой, а мы какими-то русскими бомжами.

– Ишь, какая неласковая, – сказал Славка, а когда она вышла, добавил: – Такое только с недотраха бывает.

Он вытащил градусник и положил рядом на тумбочку. Потом соскочил с постели. Сунул ноги в тапки:

– Схожу отолью, да и твою банку, философ, опорожню. Небось, опять хочешь?.. Вижу-вижу… Крутишься, как ночью.

– А температуру не будешь мерить? – спросил дипломат, сидевший уже опертым о подушки, плечи по-армейски развернуты, глаза широкие и красивые. – Положено.

– Кем положено, тот и возьмет, – отозвался Славка. – Счас приду – познакомимся. До завтрака и кроссвордик решим.

Он вышел, а я чувствовал, что сейчас лопну, и понять не мог, снилось мне что ночью или в самом деле я что-то слышал. Решил, что снилось. Да и дедок добавил гнусаво-звонким дисканточком своим:

– Я тоже, блин, хочу сказать, если, кулдык-мулдык, одним словом, то туда сюда, блин, и все такое прочее в этом отношении меряния температуры. Она, блин, нам нужна, как двуглавый орел.

– А чего, дед, – поднял голову подростель, – тебе наш герб не нравится?

– Ни градусник, ни герб. Какой-то цыплак чернобыльский двухголовый, етить твою мать. То ли дело серп и молот. Оба работают. Одна жнет, другой кует.

– Ну да, – просипел семнадцатилетний наркоман Паша, – социализм, свободный труд свободно собравшихся под охраной людей.

Я промолчал, а дипломат, легко перенесший операцию и уже оклемывавшийся, продекламировал частушку застойных времен:

– Куй! – радостно выкрикнул дедок.

– Нет, дед, – поправил его Юрий Владимирович, – все равно получишь, но не то, что ты назвал, а – орден! А так, как ты, говорили только несознательные личности.

– Пойду курну, – сказал Глеб и направился к двери. – Перед завтраком, для аппетита, а то чего-то жрать ничего не хочется.

Но навстречу ему вошел Славка с пустой банкой, протянул ее мне:

– Давай, и я пойду сразу вылью, тогда и умоюсь. Чего-то я вдруг застеснялся на минуту:

– Ты что, – сказал Глеб, – и по большому не стесняйся. Я ведь тоже после операции ходить не смогу, все под себя делать буду.

Помочившись, я отдал банку Славке, и они вместе с Глебом скрылись за дверью. Славка тоже решил натощак покурить.

Я попытался присесть, опираясь на подушку, но сил в руках не было, да и в голове сразу стало дурно. Все поплыло, я лег навзничь, но плывущая дурнота не уходила. «Как же я ночью-то бродил? – вдруг подумалось мне. – И бродил ли я? А если не бродил, то, значит, бредил?..»

Так я лежал то пытаясь преодолеть дурноту слабости, то плывя по ее воле. Реплики соседей перекатывались через меня, как волны, не задерживаясь в сознании. Говорливее прочих был дедок, ему отвечал дипломат, а юнец-наркоман отвечал только «да» или «нет». Я и вовсе молчал.

Вернулся, дыша табаком, Славка. За ним Глеб, который улегся на свою койку, на бок, сложив руки под щеку. Славка присел около него:

– Не грусти, давай кроссвордик решим.

– Кроссворды ищешь, – обратился дипломат Юрка, приподнимаясь на подушке и протягивая Славке кипу газет. – Тут и просто «МК» и «МК-бульвар», найдешь много.

– Это можно, – отозвался Славка, подошел, взял газеты, достал очки из тумбочки, нацепил их и сел за круглый стол. – Ну что, начнем с кроссворда. Попроще для начала выберем. Вот – в лежку, по горизонтали то есть. Стукач в начале жизненного пути – из пяти букв. Жаль, вохра наш ушел. Да я сам скажу. Ябеда это. Один в школе на меня настучал, что с братом на пару учебник раскурочили – самокрутки крутить. Так из школы в гвоздильню и ушел. А теперь в стойку, по вертикали то есть, месяц, которого нет в календаре, – из трех букв. Я так скажу, что это муж. Как в песне жена мужа зовет? Месяц ясный.

– Здорово! – невольно восхитился я, да и дипломат одобрительно хмыкнул, а Глеб с сомнением покачал головой, – не был он у себя дома месяцем ясным.

– Ладно, пойдем дальше. Опять в лежку. Место, где человек чувствует сам себя сам у себя. Я бы сказал – дом, но здесь восемь букв. Что философ скажет? Не знает. Или ты больше писатель? Неужели никто про такое не говорил?

Я-то знал и очень любил эти слова Марка Аврелия: «Люди ищут уединения, стремятся к деревенской тишине, к морским берегам, в горы. И ты также привык более всего желать этого. Все это, однако, говорит лишь о крайнем невежестве, ибо в любой момент ты можешь удалиться в самого себя. Ведь самое тихое и безмятежное место, куда человек может удалиться, – это его душа». А если там кошмары и черти? И может ли русский человек найти спокойствие в своей душе? Да и в слове этом всего четыре буквы. И я промолчал.

А Славка не унимался:

– А доблестный работник МИДа?.. Тоже молчишь… Глеб, неужели ты никогда сам у себя не был? Чтоб хорошо вам с женой казалось?

– Раз летом на даче, – задумчиво и мечтательно сказал Глеб. – Грибов в то лето было богато. Бывало, мы с женой в день по шестьдесят, а то и по семьдесят белых накорчевывали. И рыбалка в то лето оказалась славная.