Соседи - Страница 27

Утром появилось двое новеньких.

На место толстого Семена положили юнца лет семнадцати, на которого не подействовала анестезия при операции: парень потом признался, что – наркоман, что они два года с братом кололись, родители – ничего, терпели, теперь он прекратил, брат еще продолжает. «Из-за этого, наверно, и анестезия плохо подействовала», – предположил он. Парня на столе рвало, но его все же прооперировали. У него поползла вверх температура, как и у меня когда-то было, врачи ничего не говорили ему, кололи антибиотики, но температура не спадала.

И как-то после обеда, наконец, пришли отец с матерью, чтоб поговорить с лечащим врачом. Толстая причитающая мать, в широкой юбке, цветастой кофточке и пестрой косынке, сразу бросилась искать лечащего врача. Отец твердо уселся на стул в изножье металлической кровати сына. Был он сухой, тонкой кости, благородного вида, в костюмной тройке, с галстуком, прическа – ежиком, коротко стриженные усы, но с словесными выражениями отнюдь не дворянскими: «Ты должен доктора слушаться и выполнять все, что он тебе говорит, послушным быть нужно, Паша, тогда и поправишься». Но, произнося все эти слова, на сына он не смотрел, взгляд его был устремлен прямо перед собой. Походил он на служащего какого-то небогатого учреждения, но все же начальника, хоть и небольшого, но с неким достатком. Пришла в слезах мать, что врач уже ушел, тогда отец встал и сказал: «Значит, не судьба. Как-нибудь в другой раз придем. Вот тебе дополнительное лекарство оставляем».

Лекарство они оставили такое – «Цефалексин». На коробке было написано: «Сделано в России». Сопроводительная аннотация сообщала:

Вохровца заменил молодой мужчина с интеллигентным, но не духовным лицом, добродушный, готовый вроде бы помочь, склонный к добродушным антисемитским шуточкам. Дипломат, как в разговорах выяснилось. Спустяковым аппендицитом – тоже по скорой. Звали его Юрий Владимирович. Вообще-то родители называли его Георгием, но он, как сам рассказывал, когда Андропов пришел к власти, переделался в Юрия. Он тогда был еще курсантом каких-то войск (не ГБ, нет). «А Юрия Владимировича гальюн чистить не пошлешь», – пояснял он перемену имени. Его тоже прооперировали сразу. Через день его отыскала жена, соратница по приемам и представительствам. Вошла высокая, одетая в прямой костюм надменная женщина, присела на край стула, с презрением глянула на обитателей палаты, среди которых вынужден лежать ее муж, но была любезна, правда высокомерно-любезна. Она принесла кучу газет, среди которых были и кроссворды, сильно порадовавшие Славку. Потом приезжала к дипломату на «Тойоте» сестра с мужем, русским сотрудником (вроде бы по торговой части) японского посольства. Пока она шепталась с братом, а ее муж кивал ему и подмигивал, у них вскрыли дверь машины и утащили встроенную японскую радиоаппаратуру. К моему удивлению, они не очень переживали, видно, денежки водились. В общем, разные слои нашего общества. Кстати, что он работает в МИДе, Юрка сказал не сразу, ограничившись упоминанием, что кончил военное училище.

Таковы были визитеры к новым постояльцам. А потом и ко мне пришел мой бывший близкий, но весьма разбогатевший друг детства, живший в соседнем подъезде, можно сказать, родственник даже, почти брат: поступил на химфак МГУ (дед там работал), вылетел, путался с девками, раза три женился, пил одно время вглухую, пропивал вещи из родительской квартиры, а потом вдруг разбогател, как будто по анекдоту: собрал бутылки, сдал их, на эти деньги дело начал, теперь три магазина держит.

Он дышал похмельно коньяком, был одет в теплую кожаную куртку, в руках было кожаное портмоне, откуда он то доставал, то прятал назад деньги. Круглые и яркие голубые глаза его блестели, время от времени проводил рукой по лицу и по бобрику волос, будто стряхивая опьянение:

– Что, брат, хреново тебе? Ну ничего, пацаны остаются пацанами. А я всю ночь с Васькой-протоиереем гудел. До четырех утра квасили. Он болван, конечно, но добрый, милый парень. Дачу на Рублевке купил себе. Зимой они подешевле. Всего двести штук отдал. Ты, если что, Кларине скажи, пусть мне звонит. Любое лекарство достану. Надо – американскому президенту напишу. А к тебе человечка подошлю, пусть проверит, как тебя тут лечат. Заплатить никому не надо? Я тебе оставлю, сестричке дашь. – Он открыл портмоне, вынул сотню, тут же спрятал назад, вынул пятьдесят рублей. – А то разбалуется. Но если нужно, я и тысячу баксов отдам. Только на дело. Хочешь, на прощанье анекдот расскажу, пренатальный, мы вчера так хохотали. Вообрази, в утробе матери беседуют два готовящихся на выход младенца. Один говорит: «А как ты думаешь – существует ли жизнь там, снаружи, куда мы выйдем?» А другой: «Не знаю. Ведь из всех, кто выходил, никто назад не возвращался». А? Ха-ха! Это ж прямо о смерти анекдот. Ну, лежи, здоровей, витамины пришлю и человечка, а о деньгах пусть жена твоя только намекнет.

Он ушел, больше, разумеется, ни разу не заходил, человечка не прислал, что же касается денег, то даже обещанную сестре бумажку в пятьдесят рублей он себе под конец в карман сунул.

Славка внимательно слушал его речь и мое меканье. Потом кивнул:

– Мой братан такой же. Относится ко мне, будто я баклуши бью. А он где работает – не говорит. Да не, не жулик. Он в отчима пошел, художник. Матери квартиру купил, а меня насекомит, что я мог бы свою продать и тоже матери помогать. Но он-то свою не продает. Думаю, торговать умеет, конъюнктуру чувствует. Жесток был с людьми. Особенно с бабами, ну, с женским полом. А я старший был, все прощал. Бабы молчали, и я его жалел, не говорил ему, что знаю, как он над ними измывается. Его все прощали. Ведь в принципе хороший. Потом понял, что и выглядеть надо хорошо. И все со мной соперничал. Я родителям дров нарублю, а он машину дров пригонит, да еще по шубе справит. К тому и любимчик отчима, младшенький. Отца собственного ни разу не видел, я-то помнил. А он отчиму вроде как и в самом деле родной стал. А отчим у меня народным художником

СССР был по жостовскому промыслу. Брат это от него перенял. Только больше на Запад делает, а меня вроде стыдится. Одно не пойму: с Запада живет, а сам его поносит, как не знаю что. А мне Европа нравится, и шмотки ихние, и техника, и культура. Из дальнего угла и дедок подал голос:

– Я сам из Нарофоминска сюда переехал. В Москве много богатых. А мне чего!.. Если, кулдык-мулдык, ножичком их не могу, то, б…, и гуляю себе сам по себе. Не бойтесь меня, богатенькие. Главное, себя постичь. И мироздание. На куй мне твои богатства, раз не могу их получить, я лучше про мир думать буду.

– Да что вы все – бедный-богатый. Тут врач заходит иногда, и кажный раз объявляет, что он просто так, с визитом, на нас поглядеть. Так посерьезнее Натоль Лексаныча будет. Вроде зам его. Но пожестче будет. Шхунаев ему фамилия. Ну А. А. о нем поминал. Вот кому не попадайся. Жалости не знает, – вдруг очень серьезно сказал вернувшийся с перекура Глеб и нырнул в постель.

Славка спросил, хотим ли послушать страшную историю про черную руку, но утомленная палата засыпала, особенно двое только что прооперированных. И наступил палатный сон.

То ли оттого, что я от слабости весь день прокемарил, то ли оттого, что после того, как в палате погас свет, раздались разнообразные звуки, испускаемые взрослыми мужскими особями, впавшими в сон, но заснуть мне никак не удавалось. Очень хотелось по малой нужде. Я зажег ночник над головой, никто не пошевелился. Все так же всхрапывал справа от меня спавший на спине Славка; тихо не то стонал, не то похрапывал слева подростель-наркоман; во сне слабеньким визгливым дисканточком матерился от боли, видимо, не затухавшей и ночью, лежавший у окна дедок; сопел, уткнувшись лицом в подушку и испуская время от времени и другие звуки, военный дипломат; и совершенно не было слышно Глеба, будто и не было его. Но он был, он спал, свернувшись как плод в утробе, то есть ноги подтянув к подбородку, только запах насквозь прокуренных внутренностей разливался по палате.