Соседи - Страница 26

Глеб закашлялся от смеха. Потом спросил:

– Небось, и пруды были, с карасями? Я без рыбалки жить не могу. Чуть время появилось, я за удочку. Я и солю сам. Даже форель могу. Ее пополам надо разрезать, соль внутри переложить с укропчиком и на три дня в морозилку. Соль диф-фун-дирует, – произнес он бойко чуждое слово, – и через три дня свежесоленая форель. Это финский рецепт. Вообще от рыбы и мозги лучше, и здоровья больше.

– Главное, чтоб солей не было, – сказал Семен.

Подал реплику и дедок из-под бинтов:

– Если б кровь вертелась, то и соли бы ушли. Это все у нас от плохого кровообращения. И от питания тоже. Говно едим, говном и срем.

– Ладно, за выпиской пойду, – сказал вохровец. – А вам всем счастливо тут оставаться.

Все замолчали, а толстый Семен, вдруг уверившись, что вохровец и впрямь ушел, вытащил из-под подушки мешок и брезентовую здоровую сумку и принялся туда вещи складывать:

– Слышь, ты ходячий, глянь, – обратился он к Славке, – в коридоре пусто? Мне бы до лестницы добраться. А уж там – домой. И сюда ни ногой. Лучше уж дома сдохну, чем этот припадочный на мне тренироваться будет.

И он ушел.

«Не баран», – подумал я.

Славка провожал его, помог сумку дотащить вниз, минут через двадцать вернулся, потер руки, сел за стол:

– Газетки с кроссвордом ни у кого нет? А то бы узнали, у кого сколько ума. Ладно, новеньких подождем. Смех, как мы прошли! Никто и не ворохнулся. Наташке все до …зды! А Сибиллка, хоть и скумекала, как всегда, но у нее против Анатоль Лексаныча большой зуб. Стех пор, как он ей ребенка сделал, а помогать отказался, так что она теперь мать-одноночка.

Глеб ухмыльнулся:

– Не святой он, значит, Анатолий-то Алексаныч?

– Ты что, совсем кулдык-мулдык? – подал голос располосованный как крыса дед. – Святых нонче не найти. Их давно уж извели, сразу после Христа. А остальные все подделочные были.

– Ты, дедок, помолчи, коль не знаешь… – начал Славка, но дед встрял:

– Фадей Карпов все знает, Фадей Карпов до всего своим умом дошел.

– Ты лучше свой ум успокой, – усмехнулся Славка, – а послушай, что на самом деле было. – Он опер подбородок на скрещенные пальцы рук, повернутые к лицу тыльной стороной и принялся повествовать. – У них тут своя компания, врачи, а вроде как спасаются от бесов, из себя бесов выгоняют, постятся, но поддают, конечно. Тайны врачебные промеж них, не моги знать. Я хоть третий раз тут и всех знаю, а тоже не всё. Вот с Сибиллкой Анатоль Алексаныч этот в какое-то из дежурств ночных переспал, а потом сказал, что дьявол их попутал, сам к священнику ходил, Сибиллку заставлял, да проку-то! Ребеночек все равно в свой срок появился. Анатолий Алексаныч своим его не признает, считает дьявольским соблазном. А Сибиллке куда деться! Она не здешняя, из гречанок. Ребенка матери, а сама назад, авось придурочный одумается и замуж возьмет. Служит ему, как собачка верная. Да не всегда, как в очередной раз пошлет ее подальше, она и не помогает, вот как сейчас. А потом снова надеется. Да только проку мало. Закурила, предсказывать судьбу начала. Да ведь беда в том, что угадывает! А говорит всегда правду, не боится. Поправишься – так и говорит, что поправишься. А помрешь – тоже не скрывает. И денег немного берет. Так, ребеночку на пропитание.

– Не, не пойду я к ней, – вдруг сказал Глеб. – Я домой хочу, а она нагадает что не так, не, не хочу.

– А когда у них теперь ближайшая операция? – сухим голосом спросил я. Угроза какая-то почудилась мне все же в словах А. А.

Славка посмотрел на меня, вроде как с пониманием:

– А ты не переживай и не загадывай. У меня мать загадчица была. Как победу девятого мая объявили, она нам с братаном моим младшим (мне шесть, а тому четыре) и грит: «Все, грит, детки, вернется папка домой». А десятого, на следующий день под вечер, как раз похоронка пришла. Тридцатого апреля отца убили. Так что не загадывай, здоровше будешь. А лекаря наши в ординаторской мудруют. Я, когда Семена проводил, к их двери ухо прижал – ничего не услышал. Только гуд какой-то. То ли поддают, то ли решают, кого когда резать. Как он сказал-то? А, жертву ищут. Но я думаю, до десятого не успеют. Шестое-седьмое – праздники, восьмое и девятое – суббота и воскресенье. Так что десятого начнут. Теперь если только по скорой, тогда уж деваться некуда. Прооперируют.

Земную жизнь пройдя почти до конца…

– На дачу хочется, – ни с того ни с сего неожиданно сказал я, так мне вдруг захотелось почувствовать запах земли, свежей травы, растереть лист яблони меж пальцев, а еще лучше – смородины, к носу поднести. Влезть в наш прудик противопожарный за забором.

– Значит, жить будешь, – твердо, как специалист, произнес от стола Славка. – Если на операции не зарежут.

Я закрыл глаза.

И приснился мне сон. Сон про тот свет, райский тот свет. Дача, домик маленький, огородик, несколько фруктовых деревьев. Заборчик низенький (штакетничек такой) вокруг. Но – туалет за пять километров, и почему-то все обязаны туда ходить. А там полуразвалившаяся кирпично-штукатурная кладка, за ней настил с сортирными очками, дверь на одной петле болтается, и видно, что в рядок над очками сидят сразу и мужчины и женщины. Рванулся в сторону. Но другого места нет. Да и не разрешается по-другому. Однако, оказывается, чтоб и туда попасть, надо бумажку у мужичка в клетчатой ковбойке с короткими рукавами и в зимней шапке с оторванным ухом подписать. А тот кобенится, насмешничает. В бумажке же вопрос стоит: согласен ли ты, что жизнь бессмысленна? И похож мужичок тот на покойного Ваньку Флинта. Русский тот свет. Дикий сон. Я проснулся, но глаз не открывал. Медитировал, размышлял.

Тоска и жуткое чувство одиночества. Будто с меня куски жизни отваливаются, как штукатурка со стены. То я иду с сыном, то запах кухни пионерлагеря, то неуверенность, что удастся защитить своих детей, ненависть к себе, что не умею уделить им время, играть с ними.

Сколько людей прошло и ушло мимо меня, будто не было их. А были! Сколько мне добра сделали! И вдруг «жизнь развела». Почему? Устаем друг от друга?.. Помогали мне. Где они?.. Неужели не всем дано помнить прошлое и удивляться, как ушло недавно кровно горячее, куда ушло, зачем?

Самое страшное – это стихия жизни. Как у нас было. Вот большевики злодействуют, вначале в оцепенении, кто-то упирается, но – привыкают. А вот уже и Сталин, массовые аресты, массовые расстрелы, о свободе и не вспоминает никто, но все равно люди ходят по тротуарам, смеются, флиртуют… А в Германии при Гитлере то же самое было. На этой стихии жизни и строит любой режим свое господство.

Я открыл глаза, одеяло спуталось, было неудобно, я засучил ногами, стараясь одеяло расправить.

– Да ты спи, ты и так все проспал, даже ужин. К тебе твоя любимая приходила, вон облепиховый кисель оставила, – Славка поправил мне одеяло.

– Извини. Пи-исать хочу, – почему-то с ним мне было нормально говорить на ты. – Банку не дашь?

Славка протянул мне банку, потом вынес ее, вернулся и продолжил шепотом, прикрывая ладонью рот:

– Я тихо, все спят уже. Правда, сейчас двух новеньких из операционной привезут, аппендицит у них. Так что палата опять полнехонька. А тебе есть запретили, тебя завтра на колоноскопию назначили. Да ты печенку все равно пожуй, сил прибавит, а места мало займет. Да и без клизмы тебе не обойтись. Хорошо бы там нашли что. А то ведь иначе эти гады резать будут. Для диагностики, так у них и называется – диагностическая операция.

Меня всегда удивляло, что человек не то что без высшего, без среднего образования, ученые слова знает. Но газеты, но телик, но общение, но детективы!.. Я снова закрыл глаза. «А ведь бывает, как он говорит, и хуже бывает», – мелькнуло пугливое воспоминание о Левке Помадове, приятеле моих советских лет, которого в самой Кремлевке на диагностической операции зарезали. Потом кто-то с черным юмором заметил: «Крокодил его съел». То есть случилось то, чего не бывает, не должно быть.