Социологический ежегодник 2015-2016 - Страница 24

Свою кампанию против психологии морали Абенд начинает с детального анализа тех моральных суждений, которые составляют ее нынешний фокус. Участнику эксперимента предлагаются вопросы о моральной допустимости / недопустимости того или иного практического решения моральной дилеммы. Популярной темой в подобных опросах служит так называемая «трамвайная сага» (trolleyology) [Foot, 2001; 2002; Appiah, 2008]: водитель трамвая с неисправными тормозами видит за поворотом группу дорожных рабочих, которые не могут спрыгнуть с высокой насыпи и таким образом избежать гибели под колесами трамвая. Чтобы избежать жертв, водитель может свернуть на боковой путь, где в аналогичном положении находится только один рабочий. Вопрос: допустимо ли с моральной точки зрения свернуть на боковой путь? Вариантом той же ситуации будет пассажир, стоящий на подножке трамвая, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть происходящее. Пассажир достаточно тучен, чтобы послужить тормозом для неуправляемого трамвая, если его «чуть-чуть подтолкнуть». Вопрос: оправданно ли такое действие для вас, если вы окажетесь рядом с этим пассажиром? [Abend, 2012, p. 161]

Анализ полученных ответов сводится к выяснению того, какие именно мозговые центры отвечают за генерирование моральных суждений, каковы их нейронные корреляты и являются ли их первопричиной «горячие» эмоциональные процессы либо «холодные» рассудочные акты. Конечным шагом экспериментального алгоритма становятся поиски универсального морального органа, способности и даже грамматики – по аналогии с нормами функционирования языка. Абенд выделяет несколько типичных характеристик моральных суждений, составляющих предмет изучения в рамках моральной психологии. Такие суждения: 1) принадлежат исключительно индивиду; 2) формируются как реакция на стимул; 3) стимулируются воображаемой ситуацией; 4) высказываются только по поводу действий (т.е. не касаются, например, личности или положения вещей); 5) используют только «тонкие» (ненагруженные или скудные) этические понятия (o’key, верно, неправильно, приемлемо, недопустимо)31; 6) носят безоговорочный характер; 7) содержательно и семантически прозрачны; 10) принадлежат конкретному моменту времени.

На этом фоне особенно впечатляющим выглядит разнообразие всех тех «моральных вещей», которые не удовлетворяют перечисленным выше критериям и потому остаются за бортом новой науки о морали. Это моральные феномены, заполняющие реальную жизнь людей в виде нравственных вопросов, увещеваний / повелений и нарративов. Нравственные вопросы – это вопросы, которыми люди задаются в поисках жизненных ориентиров; они составляют существенную часть человеческого опыта и отличаются гораздо более сложным и противоречивым содержанием по сравнению с тем, что подлежит выяснению в моделируемых ситуациях и виртуальных опросах. Моральные увещевания отличаются от простейших моральных сентенций нацеленностью на практический результат (изменение наличного положения вещей). В этом случае именно практика первична, а оценка личности, ее поведения или ситуации в категориях морали служит поводом для артикуляции морального призыва. Между тем «мораль, каково бы ни было ее толкование, всегда имеет дело, прежде всего, с практикой и действием и лишь затем – с теорией, касающейся практики и действия» [Abend, 2012, p. 166].

Нарративы, которые отражают стремление людей рассказывать истории о себе и о жизни, являются неотъемлемой частью бытия человека в мире. Они отличаются цельностью и связанностью высказываний и суждений в едином пространстве повествования, в том числе повествования морального. «Все без исключения моральные суждения, касающиеся реальной жизни, встроены в нарративные контексты, так что они не существуют и не могут существовать в виде изолированных разрозненных единиц», – заключает автор [Abend, 2012, p. 167]. К тому же ряду «контекстуальных» моральных вещей принадлежит и сопряженность моральных характеристик личности с ее социопсихологической идентичностью (субъективным причислением себя к группе, классу, сообществу, нации, расе) – сопряженность, о которой забывают режиссеры лабораторных постановок. В рамках MJA из реальных социальных, исторических, культурных обстоятельств изымаются и речевые акты индивидов; то же самое происходит с гипотетическими участниками воображаемых моральных сценариев (так, пресловутый толстяк на подножке трамвая может оказаться блестящим хирургом или вором-рецидивистом, что, разумеется, повлияло бы на моральный вердикт субъекта высказываний, окажись он вне стен лаборатории).

Таким образом, в рамках экспериментальной психологии морали и сопровождающих ее нейроисследований моральные вещи существуют в социальном и культурном вакууме, превращаясь в формальный регулятивный механизм индивидуального поведения. Абенд скептически оценивает прогностический потенциал экспериментов в жанре MJA. Проблема состоит в том, что дистанция между суждением (в том числе высказанным в ситуации морального выбора в лаборатории) и поступком опосредуется культурными и социальными переменными, которые продемонстрировали свою прогностическую эффективность в отношении других (неморальных) паттернов и которые не принимаются в расчет новой наукой о морали (пол, возраст, раса, образование, социализация, религия, профессиональные занятия). Не только результаты лабораторных экспериментов моральных психологов, но и статистические данные, накопленные в ходе масштабных ценностных опросов (в частности – World values survey, стартовавшего в 1981 г.) [World values survey, 2014], не могут служить надежным фундаментом для обобщений и гипотез по поводу вероятности морально окрашенных поведенческих актов, считает Абенд. Методологическую альтернативу эксперименту и опросу он видит в практике систематического этнографического наблюдения, в максимальной приближенности моделируемых ситуаций к реальной жизни и по возможности в проведении полевых экспериментов. Резюмируя свою позицию в отношении новой науки о морали, Абенд подчеркивает, что сведения, накопленные в рамках MJA, до сих пор не получили должного теоретического осмысления: остается неясным, с какими социальными феноменами соотносятся эти данные, коррелятами чего выступают нейронные корреляты и каким образом из этого материала можно получить удовлетворительное представление о морали. Вместе с тем Абенд, как и Хайдт, уверен в том, что не существует одной-единственной дороги, которая привела бы к единому пониманию морали и построению ее общей теоретической модели. Он выступает за разнообразие в методологии и диалог в теории, а также за объединение усилий психологов, историков, социологов, антропологов и нейроисследователей для движения в сторону «плюралистической науки о моральном».

В отличие от социологов и психологов, которых интересуют содержательные аспекты нейроисследований морали, Клина О’Коннор и Хелен Йоффе (Университетский колледж Лондона, Великобритания) обращаются к теме восприятия нового научного тренда непрофессиональной массовой аудиторией, безотносительно к вопросу о теоретической легитимности процессов биологизации морали и морализации биологии [O’Connor, Joffe, 2013]. На фоне растущей общественной популярности нейроисследований (включая специализированные и научно-популярные издания, а также СМИ) О’Коннор и Йоффе считают актуальным научный мониторинг восприятия новых идей широкой публикой и реконструкцию воздействия этих идей на самосознание, Я-концепцию, идентичность и поведение людей в повседневной жизни. При этом, в отличие от предпринятых ранее эмпирических попыток идентифицировать степень релевантность обыденной рецепции нейронауки ее подлинному содержанию [Herculano-Houzel, 2002], О’Коннор и Йоффе намерены выявить характер воздействия новых гипотез и научных образов на суждения здравого смысла, т.е. проследить характер трансформации «обыденной психологии» в контексте массового распространения результатов нейроисследований.

В среде адептов новейшего прочтения «идеи мозга» бытует мнение о ее радикальной преобразующей силе в отношении важнейших аспектов человеческой жизни. Так, З. Линч утверждает, что развитие нейронаучного знания приведет «к радикальной трансформации жизни, семьи, общества, культуры, правительства, экономики, искусства, досуга, религии – абсолютно всего того, что существенно для человечества» [Lynch, 2009]. Другие нейроаналитики убеждены, что их открытия повлекут за собой фундаментальные изменения в трактовке идентичности, ответственности и свободы воли, а также самих способов осмысления человеком своего Я и его отношений с другими [Illes, Racine, 2005; Farah, 2012]. О’Коннор и Йоффе не разделяют подобной эйфории. В соответствии с концепцией социальных представлений С. Московиси они подчеркивают опосредованный характер социально-психологической интериоризации научных идей. Самым существенным моментом такого опосредования является стремление обыденного сознания «приспособить» новое знание к уже имеющемуся – путем анкеровки новых научных идей и образов и их объективации с помощью существующих культурных символов и метафор.