Социологический ежегодник 2010 - Страница 29
Наконец, еще одно важное различие. Одно дело – бесконечные «срезы» и «коллективные фотографии», называемые у нас опросами общественного мнения. И совсем другое – каждодневная, длительная и упорная работа социолога с лидерами и активистами любого социального движения, прежде всего – с целью понять их, вникнуть в строй их мыслей, а затем помочь им грамотно выразить свои требования, овладеть навыками общественной жизни, стать публичными фигурами, научиться просчитывать возможности и ресурсы – свои и противостоящих сил. В конечном счете логика «заказа» (государству или бизнесу нужно то-то и то-то выяснить для своих, меркантильных или политических, целей) противостоит логике «понимания» (кто мы, чего мы хотим и чего реально можно добиться). В первом случае это «представительская социология», потому что право думать за народ берут на себя социологи. Во втором – «социология совместного анализа и действия», потому что вопросы ставятся, структурируются и разрешаются социологами совместно с населением и / или представляющими его территориальными группами или виртуальными сообществами. Огрубляя, можно сказать, что в первом случае это «государственническая социология», во втором – социология гражданского общества.
Идея социологии как «зеркала общества» ущербна, потому что люди в массовых опросах обезличены, сведены в искусственные группы (в которых они никогда реально не участвуют как акторы), а связь между этим знанием-зеркалом и действием многократно опосредована − институционально и политически. Известно, что данные массовых опросов не только интерпретируются разными учеными по-разному, но и проходят массу политических фильтров «наверху».
Безработица, обострение этнонациональных проблем, наркомания, самоубийства, эмиграция самых продвинутых и протесты самых беззащитных – все это симптомы растущей социальной напряженности. Но для их устранения недостаточно очередного массового опроса по схеме, навязанной социологами. Российское общество столь разнообразно по столь большому количеству параметров, что в идеале в каждом микрорайоне действительно должен быть свой социолог. И самое удивительное, что они есть. Даже в отдаленных поселках. Это – «гражданские эксперты», местные жители, прошедшие соответствующую подготовку, или участники гражданских инициатив, или же – независимые эксперты, не гнушающиеся «идти в народ» с тем, чтобы объяснять, помогать и учиться самим.
Это не простая задача – поставить в центр социологического интереса человека мыслящего, творческого, а не играющего и поющего, но разве это не наша задача? Утопия, скажете вы? Не думаю. Посмотрите на резкий рост в последнее месяцы массового недовольства самых разных групп самыми разными проблемами. Их «общий знаменатель» легко вычисляется: экономическая и внеэкономическая эксплуатация, насилие, обман, несправедливый суд, жестокость правоохранительной системы, безответственность чиновников, коррупция и т.д.
Идеология свободной конкуренции и жизни в кредит здесь не подходит. Европейский союз едва не развалился, когда финансовый пузырь, который, казалось, можно надувать вечно, вдруг лопнул. Европейский союз «в его нынешнем виде держится лишь на страхе грядущей катастрофы» (5, с. 6). Если мы не хотим, чтобы Россия превратилась в третьестепенную страну, растаскиваемую по кускам международными монополиями, то структурирование общества должно следовать человеческим интересам и связям, а не строиться по степени его привязанности к «трубе». Государство до предела сузило коридор социальных возможностей массового гражданского активизма, теперь необходимо его расширять. Но есть и другая сторона нашей жизни: жестокость, причем все чаще немотивированная − в семье, школе, армии, местах заключения. Значит, гуманитарная составляющая этой модели должна быть направлена на «терапию» этой тяжелой болезни.
Гуманизация модернизации – это не «бантик» на голове технобюрократической машины, не облагораживающий ее «тюнинг», а процесс, который должен начинаться раньше техноэкономической модернизации. Ясно, что создать такую среду в одночасье невозможно: российское общество до сих пор не столько гуманизировалось, сколько двигалось в обратном направлении. Энергосберегающие лампочки, краны и трубы – это хорошо, учет наших расходов необходим, но главное – создание институциональной и жизненной среды для того, чтобы все это состоялось. Анклавная технобюрократическая модернизация силами авторитарной власти возможна, всеобщая, ориентированная на развитие человека, на «креатив», – нет. Первые шаги власть имущих показывают, что им милее и привычней первый вариант: он относительно дешев, осязаем, его легко презентировать и пропагандировать. Но без ориентации на развитие человека это будет очередной имитационный вариант модернизации. Как уже не раз случалось в нашей истории, заимствованные на Западе новейшие образцы (техники, организации, логистики, моды) наша российская институциональная и человеческая среда постепенно адаптировала до своего уровня и интереса. Телогрейки, наброшенные шахтерами на контрольно-измерительные инструменты, гарантирующие относительную безопасность тех, кто работает под землей (я имею в виду катастрофу на шахте Распадская), – яркий тому пример. И это будет продолжаться бесконечно и во всевозрастающих масштабах, пока не перейдет в социальный взрыв.
В конце 1990-х годов мною была предложена гипотеза, названная парадоксом «риск-симметрии» модернизации. «Коль скоро российское общество вступило на путь модернизации по западному образцу, не только ее продвижение вперед, к последующей (высокой) фазе, но и отход назад, то есть демодернизация, и даже просто задержка, “стояние” на этом пути чреваты интенсификацией производства рисков. Демодернизация в той же мере рискогенна, как и недостаточно отрефлексированный переход к ее следующей фазе. Это фундаментальная закономерность развития техногенной цивилизации: чем более мир нашей жизни становится искусственным, рукотворным, тем более он нуждается в уходе, “профилактике”, поддержании в рабочем состоянии. Это утверждение в равной мере справедливо по отношению к земледелию, индустрии, городскому хозяйству, инфраструктурам жизнеобеспечения, военно-техническим системам и всему остальному» (8, с. 17; 7). Вполне естественно, что в потребительски ориентированном обществе, значительную часть которого составляет (в широком смысле) сервис-класс, модернизация-для-человека «ушла» в сферу потребления. Всеобщее развитие потребительского кредитования еще более привязало человека к месту работы, он стал еще более послушен политически и закабален экономически грабительскими условиями кредитов. Сфера его экзистенциальной свободы суживается, ему уже не до рефлексии, не до «глубокого сомнения» (У. Бек). Представляется, что мы возвращаемся ко времени «служилых людей», подчиненных воле государства, а не личностей, служащих мотором модернизации.
Что касается российской социологии как таковой, то, на мой взгляд, перед ней стоит несколько первоочередных задач, если она хочет стать одним из субъектов процесса модернизации.
Во-первых, российская социология должна разработать общую теоретическую платформу, иметь консолидированную позицию, не исключающую, естественно, ее перманентной критики и переосмысления. На мой взгляд, это должна быть прежде всего социально-гуманитарная концепция модернизации России, что предполагает участие гражданских организаций в разработке такой модели.
Во-вторых, мы должны постараться сделать эту проблему публичной – без прорыва в СМИ это невозможно. Мы много дискутировали о том, как сделать социологию публичной, но без необходимой конкретики. Социология должна быть подготовленной к такому «прорыву», она должна стать гораздо более глокально-ориентированной, т.е. уметь видеть проблему модернизации «сверху» и «снизу», а главное – с точки зрения общества. Российские социологи уже показали, что массовые опросы для этого недостаточны, нужно проникнуть вглубь региональных и местных проблем и стоящих за ними сил. Социолог должен быть инсайдером начинающегося процесса.