Социологический ежегодник 2010 - Страница 15

В ряду этих базовых стратегий только объективистские исследования могут рассматриваться в качестве инструментального знания, подчеркивает Морроу. При этом все три класса стратегий профессиональной социологии прибегают к помощи социальной теории – для конструирования уже «прикладных» стратегий, которые призваны легитимировать используемые исследовательские парадигмы. Прикладная рефлексия включает нормативные и метатеоретичесие (методологические) допущения и предпосылки, а также соображения относительно возможных социальных контекстов текущего исследования (например, функционализм опирается на биологическую теорию систем, многие формы критической социологии – на постулаты исторического материализма и т.п.).

Таким образом, требуется «осмысление профессиональной социологии с более четких и очевидных постэмпиристских (и постпозитивистских) позиций, которые учитывают мультипарадигмальное разнообразие ее объяснительных стратегий», – замечает Морроу (с. 61). При этом необходимо иметь в виду, что возможность использования наработок, накопленных профессиональной социологией, – как чисто инструментальных, так и «коммуникативно-ориентированных» – не может быть известна заранее.

Альтернативная интерпретация профессиональной социологии позволяет также более четко представить ее отношения с социальной теорией и критической социологией. Эта интерпретация подтверждает сформулированный выше тезис о том, что критическая социология, несмотря на отличающий ее ценностный акцент и ярко выраженную социальную ангажированность, все же остается в рамках профессиональной социологии и зависит от поставляемого ею эмпирического знания. Что же касается социальной теории, то она является не столько формой «знания» (в строгом эмпирическом значении этого понятия), сколько «совокупностью рациональных (междисциплинарных) дискурсов квази- и неэмпирического характера, интеллектуальная функция которых… состоит в постоянном инспектировании практики трех других когнитивных стилей (профессиональной, политической, публичной социологии. – Е.Я.) и их отношения к системе академического знания в целом» (с. 61–62). Соответственно, между социальной теорией и профессиональной социологией сохраняются «отношения взаимного дополнения». Таким образом, отказ от дихотомии рефлексии и инструментального знания в социологии позволяет уяснить, что главное различие когнитивных стилей всех его сегментов «обусловлено конкуренцией требований относительно автономной теории и не менее острой конкуренцией стратегий социальной практики» (с. 62).

Четвертый шаг в реконструкции модели Буравого связан с новым прочтением: а) отношений публичной и политической социологии; б) внутреннего содержания последней; в) связей каждого из этих сегментов дисциплины с профессиональным социологическим знанием. Отказавшись от принципа рефлексивно-инструментальной поляризации знания, Морроу задается вопросом об «альтернативной локализации несхожих когнитивных стилей политической и публичной социологии» (с. 62). Альтернатива в данном случае состоит в замене дихотомии целей и ценностей рядоположенностью двух вариантов этики ответственности. Заимствуя термин Вебера, автор статьи поясняет, что в современной социологии дилемма ценностных / целерациональных ориентиров уступает место конкуренции стратегий комбинирования (идеальных) целей и средств их достижения. С этой точки зрения необходимо различать узкопрагматическую, или конвенциональную, этику ответственности (политическая социология) и плюралистический критический прагматизм, или радикальную этику ответственности (социология публичная).

Радикальный вариант этики ответственности ставит во главу угла более или менее отдаленные цели (ценности) социального развития (не пренебрегая обсуждением возможных средств их реализации, пусть даже утопических и непрактичных в плане текущей политики). Конвенциональная ее разновидность делает выбор в пользу калькуляции сиюминутных средств (не всегда оставляя вне поля зрения цели социально-политической трансформации). При этом, продолжает Морроу, знание, аккумулируемое профессиональным сегментом дисциплины, не следует считать эмпирическим источником только политической социологии, поскольку к этому же знанию обращается и социология публичная в поисках способов конструирования «иного» социального порядка. Кроме того, отношения между этими сегментами социологического поля никак не могут считаться статичными, как полагает Буравой (то же самое справедливо и применительно к отношениям публичной социологии с государством и рынками). Публичная социология в той или иной ее форме не чужда самым разным политическим режимам (например, нацистской Германии); она может быть «сильной», и тогда ее голос становится рупором гражданского общества, или «слабой», и тогда политическая ипостась дисциплины низводится до уровня средства технического обслуживания интересов привилегированных социальных слоев.

Таким образом, резюмирует свои выводы автор статьи, «поляризация политической и публичной социологии в модели Буравого, привязанная к необоснованному противопоставлению рефлексии и инструментализма, затушевывает существенную внутреннюю разнородность первой и заставляет ассоциировать вторую исключительно с гражданским обществом в их совместной оппозиции государству» (с. 64). Морроу предпочитает не отдавать политическую социологию на откуп сугубо инструментальной перспективе социального ви́дения, лишенной ценностного компонента, а просто дифференцировать две модели прикладного социально-политического знания – технократическую и демократическую (просвещенный либерализм), которые «обусловливают несовпадение типов рефлексии о приоритете целей / средств в границах демократических форм организации публичной сферы». Помимо этого, «в противовес модели Буравого, акцентирующей защитные функции публичной социологии, радикальная этика ответственности поддерживает неизменный интерес к содержательной стороне публичной политики и ее трансформации» (с. 64).

В суммарном виде отношения политической и публичной социологии, по версии Морроу, выглядят следующим образом. Оба сегмента дисциплины определяются в терминах средств и целей рациональной трансформации общественной жизни. Политическая социология более «краткосрочна», ее пространственный и временной горизонты у́же, чем у социологии публичной. Кроме того, она в основном имеет дело с государственными структурами и частными лицами и опирается на эмпирическое знание, используя его для обоснования по преимуществу инструментального решения проблем (с позиций узкой, или конвенциональной, этики ответственности, в рамках которой, однако, возможно соперничество технократической и либеральной моделей). Публичная социология, не связанная необходимостью принятия быстрых сиюминутных решений, выступает главным образом от имени «униженных и оскорбленных», а также – грядущих поколений и защищает ценности, которые по разным причинам остались за бортом текущей политики (и политической социологии). При этом «традиционная» публичная социология ориентирована на изменение политики государства, а «органическая» – на мобилизацию ресурсов для защиты гражданского общества.

Заключительный этап преобразования схемы Буравого автор статьи связывает с решением вопроса об условиях институционализации социологии как научной дисциплины в современном (и будущем) демократическом обществе. Он считает бесперспективной попытку Буравого решить эту проблему путем сопоставления своей модели со схемой Парсонса, между которыми создатель четырехчастной социологии усматривает «ненамеренное сходство». Морроу считает ошибочной саму попытку классифицировать типы социологического знания в рамках какой-то бы ни было формальной матрицы, равно как и стремление провозгласить один из них (в данном случае – публичную социологию) всемирно-историческим основанием социального познания и общественной трансформации. «Альтернативное объяснение, – пишет Морроу, – состоит в интерпретации профессиональной социологии, социальной теории, политической и публичной социологии как исторически конституированных условий, обеспечивающих легитимность социологических исследований в рамках европейского модерна». Четыре лика социологического знания, за каждым из которых стоят те или иные эпистемологические и ценностные предпосылки, «обеспечивают теоретическую и практическую возможность институционализации социологии в современном демократическом обществе – как автономного дисциплинарного знания (знаний), которое могло бы способствовать информационному обеспечению социальных практик (в качестве политической и публичной социологии) в интересах гуманизации и демократизации общественной жизни» (с. 65).