Собака Раппопорта - Страница 15

– Я на часы не смотрел. Наши еще и не начинали…

– Чего не начинали?

– Пулю расписывать, – нашелся смекалистый Каштанов после паузы.

– Что-то я там не видел никакой пули, – прищурился следователь.

– Так может, и не писали.

Представитель власти помолчал. Он и так уже видел, что от Каштанова толку мало.

– Ну, а вообще как самочувствие? – спросил следователь для порядка.

Каштанов выставил большой палец:

– Во! Если бы не пятки, побежал бы домой сию секунду…

– Босиком бы пробежаться по росе, – пробормотал тот. – Но у вас, как мне сказали, не только пятки, но и голова пробита…

– А это пустяки, не мешает.

– Не смею больше задерживать, – следователь встал, с шутовской почтительностью распахнул дверь и вжался в стену, пропуская наездника.

…Ломая руки, вошел вконец измученный Васильев.

– Еще кто-нибудь? – следователь пощелкал пальцами, обращаясь к Севастьяну Алексеевичу. – Был, по-моему, еще один, который с полотенцем.

– Хомский, – мучительно усмехнулся Васильев. – Местный старожил и активист.

21

Хомский вошел в кабинет с крайне серьезным и угодливым выражением лица.

– Садитесь, – утомленно предложил ему следователь.

– Благодарствую, – Хомский сел. Запах от него шел вполне вразумительный, но казался таким древним, слившимся с самим существом носителя, что не раздражал, а скорее, наводил на экзистенциальные размышления.

Сидящий за столом какое-то время молчал. Хомский был в очереди последним. Оставались еще буфетчица да уборщица с сестрой-хозяйкой, но следователь не ждал от них никаких откровений. Слово «благодарствую», которым Хомский отозвался на приглашение сесть, говорило о многом. Так выражаются в тюрьме, где не принято говорить «спасибо».

Первый вопрос таил в себе откровенную угрозу:

– Если я правильно понял, вы – единственный постоялец палаты, способный к передвижениям в полном объеме?

Прозвучало витиевато, но Хомский все понял. Движения в полном объеме – эти слова он слышал ежедневно во время осмотров и обходов.

Рауш-Дедушкин, не раз показывавший Хомского своим ученикам, с переменным успехом демонстрировал на нем эти движения, стараясь вовлечь в работу все до единого суставы, даже самые мелкие.

Поэтому для демонстрации Хомский с серьезным видом покрутил руками и выставил ногу.

– Не паясничайте, – криминалистика в лице следователя начинала злиться. Направляясь в»«Чеховку»», он подсознательно надеялся на смену привычного для себя контингента общения. Все-таки не гоблинарий на окраине города в «корабле-доме», да еще и с лихим кухонным убийством в придачу; все-таки – белые халаты и атмосфера абстрактного гуманизма, не унижающегося до конкретного. К халатам у него претензий не было, но гоблинарий повторялся.

– Расскажите об отношениях в палате, – приказал следователь.

– Хорошие отношения, – с готовностью откликнулся Хомский. – В палате иначе не выживешь…

– На что это вы намекаете?

Хомский убрался в свою раковину и настороженно притих. Прозрачные глаза бесстрастно взирали на собеседника.

– Как прикажете вас понимать? – повторил следователь. – Вот ваш сосед и не выжил, так? Потому что хороших отношений не поддерживал, верно?

– Олень он был, – мягко сообщил Хомский. – Первоход. Правил не знал.

– Очень интересно. Какие же это правила? Поделитесь, просветите.

Хомский состроил удивленное лицо:

– Так они, гражданин начальник, нигде не прописаны… Молодой, форсу в нем было много. Всех, дескать, куплю и продам. Больница таких не признает…

– Говорите по существу. Кому конкретно не угодил Кумаронов?

Допрашиваемый испуганно замахал руками. Будь у него недавнее полотенце, он стал бы обмахивать следователя, как боксера, проведшего не самый удачный раунд.

– Что вы! Мир да любовь. Угодил всем…

– Так не бывает, – не поверил следователь. – Чтобы никакого конфликта не было – и вот вдруг на тебе, убийство. Может быть, вы боитесь сказать? Мне признались, что вы неоднократно оказывали врачам и сестрам определенные услуги… в смысле информирования. Сейчас самое время повторить. Не бойтесь, я никому не скажу. Я даже записывать ничего не стану.

Хомский едва заметно усмехнулся.

– Никаких конфликтов, гражданин начальник, – заявил он уверенно.

– Ну, насильно мил не будешь, – многозначительно процедил гражданин начальник. – Вы сами покидали палату ночью?

– Ни в коем разе.

– Стало быть, видели, куда и когда выходил ваш сосед?

– Почему же – «стало быть»? – Хомский оказался не так прост и не велся на провокации. – Спали мы, мил человек.

– С чего бы вдруг такой крепкий сон?

– Так лечат нас. Лекарства, процедуры. На поправку идем.

Следователь отложил ручку, подался вперед:

– Послушайте, Хомский. Я не первый год замужем. Таких, как вы, передо мной прошли сотни. Я вас вижу насквозь. Вы пьете без просыпу, спаиваете палату. Я угадал? Вам, наверно, интересно, откуда я знаю?

– Ваша сила, – Хомский рассудительно потупил глаза. – Наше дело – сторона.

– Я запросто могу задержать вас по подозрению в убийстве. У вас было достаточно возможностей и сил, чтобы ударить человека бутылкой по голове. Больше, чем у ваших приятелей-алкашей. Вы выпили, повздорили, и вот результат. Подобных случаев – тысячи. Я не стану городить огород и заберу с собой того, кто мне больше всего понравится. Например, вас.

– Не пыли, начальник, – Хомский как будто подрос, его плечи расправились, в глазах сверкнул опыт. – Метлу привязывай. Что ты мне шьешь внаглую? Я честный фраер, мне западло валить какого-то залетного баклана. Это беспредел!

– Давно от хозяина? – внезапно перебил его следователь, изучая перстни, вытатуированные на пальцах Хомского.

– Четыре года как.

– Статья?

Хомский снисходительно улыбнулся и назвал. Следователь вздохнул.

– Хорошо. Я вижу, ты непростой мужик.

– Мужики в зоне, – возразил Хомский.

– Не цепляйся к словам. Спрашиваю тебя в лоб: ты знаешь, кто замочил оленя?

– Другой разговор, – удовлетворенно буркнул Хомский. – Не могу знать, гражданин начальник. Говорю тебе от чистого сердца.

Следователь долго и молча созерцал Хомского, так и этак примеряя на него очевидный «висяк», «глухарь». Дальнейшие расспросы казались бессмысленными. Слишком тертый калач, чтобы раскалываться без всякой для себя выгоды. Может быть, патрон ему подбросить? Или пакетик с порошком? Может быть, проделать это поочередно со всеми допрошенными? Он тяжко вздохнул: нет никаких гарантий, что не выйдет ошибки. Начнут прессовать не того человека – да что ему, этому Хомскому, в конце-то концов? Ну, вернется на нары – там ему будет не хуже, чем здесь, если не лучше.

– Значит, не договоримся? – сокрушенно вздохнул следователь. За сегодняшний день он успел навздыхаться достаточно, чтобы перед глазами завертелись круги.

– От чистого сердца говорю, – упрямо повторил Хомский.

– Да где оно у тебя, сердце-то? – не выдержал тот и хрястнул кулаком по столу. – Ты его давно пропил, продал в анатомический театр за бутылку бормотухи!

Хомский укоризненно засопел и ничего не сказал.

…Отпустив – даже выгнав Хомского с глаз долой, – следователь раздраженно собрал бумаги. Его не покидало чувство, что кто-то из его сегодняшних собеседников нагло и беззастенчиво лгал.

1

Следствие по делу о насильственной смерти Кумаронова потекло своим чередом. Возможно было, что оно и не текло вовсе, так как после ухода следователя никто из его коллег в»«Чеховку»» не пришел, и никакие оперативно-следственные мероприятия не проводились.

При вскрытии в Кумаронове обнаружились большие скопления алкоголя.

Это укладывалось в общую схему происшествия: тайная пьянка после отбоя, тайная ссора без свидетелей, тайный удар бутылкой по голове, нанесенный неизвестной рукой.