Смерть Вазир-Мухтара - Страница 118

рубку и сказал спокойно: - Нет, он не придет больше... Он затянулся, пустил дым в дверь, направил его рукой и повторил: - Он больше теперь не придет... И, глядя на товарищей с удовольствием, он пояснил: - Он наглотавшись теперь. Оборотясь к Берстелю, который уставился седыми усами в пол, он протянул кисет: - Александр Карлыч, табачку не желательно? В Табризе три фунта за грош купил. И Берстель взял табак и тоже стал курить. Они были самые старые в палатке. Акульев был разговорчив и спокоен. Разговорчивость перед сном солдатам еще приятнее, чем чтение романов в постели авторам. И солдаты ждали его разговоров. Отзыв о вице-унтер-офицере и отчасти предложение табаку было авторским вступлением. Но, разговаривая, Акульев всегда как бы обращался к Берстелю, а остальные слушали. - Я этот табак за грош купил, - сказал Акульев, - когда мы на карауле у Аббаса-наследника стояли. Можно курить, Александр Карлыч? - Ароматный табак, - сказал Берстель. - Вот. А я его купил. Я стоял с Одинцовым да еще с двумя на карауле. Проходит человек. А если ночью там ходит человек, так это либо б..., либо вор. Так и есть. Нос срезан, и из-под шапки видно, что в ушах нехваток. А идет прямо на нас. Одинцов ему ружье показывает: проходи. Надо правду сказать, что воры у них - почище наших. Не говоря худого слова, подходит он и в руке показывает табак. Фунтов пять. Дает нюхать. Я ему на пальцах показываю: сколько? Он мне руку показывает, а на руке всего-то два пальца у него и осталось. Нету других у голубчика. Там ведь за воровство тоже и пальцы рубят. Ну, мол, показал два пальца - получай два гроша. Он сунуться пробовал, Одинцов приложился, для смеху. Видит - нас двое, он один, зубы оскалил, ушел. - А скажи, дяденька, - сказал рябой солдат, Еремеев, - что с Одинцовым сталось, без вести он, что ли, пропал? - Это через наиба Наумова, - отвечал Акульев. - Наиб Наумов ему записку прислал. Он - у Самсон Яковлича полковником, Наумов. Погляди-ка там, - он мигнул Еремееву. Еремеев вышел тихонько. Через минут пять он вернулся и махнул рукой: - Ничего. Можно. Я До ветру ходил, он говорить не знает по-русски, здешний. - Наиб Наумов большой человек у Самсона Яковлича. Его Самсон Яковлич в Тебриз спосылал с запиской, чтоб остаться в его царстве. Одинцов не передал. Одинцов и есть: он все любит один ходить. В последнюю ночь только со мной простился, говорит: не встретимся. Я его не стал корить. Человек идет на смерть, такого нельзя останавливать. Ну, одному ему и способнее было. Говорят, еще трое ушли, только не московцы, не наши, те кавалергарды. И с других полков уходили, прапорщик один, солдаты. Человек двести будет. Один каптенармус, медаль, крест имел - ушел. На новую жизнь. Да. Помолчали. - Да, - сказал Кожевников, сухой и смуглый, бывший подпоручик, и сел на шинели, - а мы кресты себе выслужим, березовые. Акульев махнул ему головой: - И я так понимаю. Ничего не поделаешь. - Чудно что-то, - сказал Дмитриев, - цельное русское царство в Персии? - А что? - сказал Акульев. - А ты об ОпоньскомОригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com