Слезы Турана - Страница 36

Свита поднялась с ковров, и длинная кавалькада потянулась к Мерву.

— Пусть все видят, как великие сельджуки награждают верных и преданных! — широко разносилось по холодному темному полю.

Город проскакали почти галопом. Одинокие прохожие забивались в расщелины дувалов и дворы, чтобы не попасть под плети передовых стражников и под копыта лошадей. Заслышав голос охраны и храп коней, в домах тушили огонь…

Шумный отряд проскакал по дороге, выложенной кирпичом, и ввалился в огромный зал дворца. Вспыхнули светильники, зазвенела посуда, забегала прислуга, протирая сонные глаза…

А тем временем десять избранных воинов поскакали за хранителем ключей от кладовых с золотом. Маленький, с рысьими глазами, он, не доходя пяти-шести шагов, упал на колени перед султаном и поцеловал ковер.

— Слушаюсь и повинуюсь, — только и произнес хранитель кладов, скосив злые глаза на захмелевшего, надменного Каймаза. Старик догадывался, зачем его вызвали.

«Что еще нужно этому обрезку?..» — закрывая пылающие глаза, размышлял главный визирь.

— Пусть слуги принесут содержимое левой кладовой и высыпят к ногам моего любимого мальчика, — приказал Санджар.

— Богом и тобою мне предназначено, а Коран учит и повелевает, очень строго относиться к хранению этих богатств! — не выдержал главный визирь. — Щедрая рука да будет расчетливой! О, величайший, и без того все одарены твоей милостью, да сохранит аллах богатства великого Турана!

Глаза султана гневно заблестели. Владыка привстал.

— Ты хочешь, чтобы меня посчитали тяготеющим к презренному металлу? Велик аллах на небе, а я единственный на земле! Должен ли я тяготиться богатством, подобно купцу на базаре? Или я должен быть похожим на ростовщика, отягощенного жадностью к золоту?

Визирь уронил голову на грудь, боясь показать ненависть к Каймазу.

Зазвенели чаши.

— Слава великому сельджукиду! — крикнул Кумач.

— Радуй и властвуй сто и один год! — подхватил Каймаз.

Голоса звенели один громче другого. А через некоторое время, заглушая самые пылкие возгласы, зазвенели драгоценности из сундуков и мешков, обтянутых резной медью, перевязанных и скрепленных золотистыми шелковыми шнурами с печатями…

Каймаз стоял, гордо вскинув голову, положив руки на бедра… Он не видел, но всем своим существом чувствовал острый, ястребиный взгляд визиря ал-Фалда, грудь которого высоко поднималась от зависти. Правую руку Каймаз снял с бедра и опустил на ручку кинжала.

А золото и драгоценные камни все сыпались и катились к ногам фаворита.

Надолго запомнился этот шумный, полный неожиданностей день. Кавалькада снова понеслась к загородному замку визиря. И снова тени жались к дувалам, визжали раздавленные собаки и тухли огни в домах, едва лишь приближался дробный топот конских копыт.

После пира начальник стражи, опасаясь беды, в четвертый раз сменил постовых.

В покоях султана становилось тише, спокойнее. Санд-жар основательно опьянел и, обняв любимца, опустил голову на его грудь. Каймаз внимательно следил за Кумачом, который ожидал подходящего случая для выполнения своих замыслов. И вот он кивнул юноше. Каймаз, осторожно нащупав перстень на среднем пальце султана, тихо снял его и, положив под голову Санджара свернутый халат, осторожно уложил пьяного на пуховое одеяло.

У спальни визиря два высоких нубийца скрестили копья и преградили путь фавориту. Каймаз поднял с ковра блюдо с розовой водой и плеснул в лицо, чтобы отрезветь. Нубийцы еще ближе поднесли острия копий. Тогда юноша достал из-за пояса перстень султана и показал охране. Воины вытянулись. Каймаз быстро прошел в покои…

А через некоторое время Каймаз показался в зале и бросил к ногам полусонного султана голову визиря.

Санджар вздрогнул Схватившись за оружие, он перепуганно закричал:

— Измена!..

Ото всех дверей, из-за висевших ковров, из ниш к нему бросилась стража. Хмеля, как не было.

— Позвать эмира Кумача! — Уже более спокойно повелел султан.

— Я здесь, мой повелитель!

— Оставьте нас, — султан опустился на подушки, тяжело задумавшись. Его правое веко сильно вздрагивало, рябины на лице были особенно заметны. Присутствовавшие в зале, низко кланяясь, пятились к выходу.

Кумач отодвинул ногой голову визиря и опустился перед султаном на колени.

— Молчит, но видит и знает всевышний, что скоро завоет шакал. А шакалы воют, если близко падаль. И только скачущий воин не доступен вонючим тварям, — ответил Санджар, метнув холодный, острый взгляд в сторону своего атабека.

— Страшен не вой, а трупный запах, который остается на клинке, — ответил Кумач.

— Опытные оружейники говорят: добрая закалка не только крепость дает оружию, но и запах стали, — отразил султан.

— Кто знает этот секрет? — спросил Кумач, вставая. — О величайший, да не оскорбят мои слова твой слух! Пусть будет объявлено, что визирь пал по величайшему указанию.

Санджар задумался, отхлебнул холодной миндалевой воды. Сильная, натертая рукояткой сабли пятерня резко откинулась в сторону Кумача Эмир понял великую благодарность Санджара и с жадностью поцеловал руку, на среднем пальце которой снова блистала резная царская печать.

— Но молю об одном: не оставляй без внимания поступок огузов. В Хиндустане есть закон: слона, познавшего вкус человеческой крови, — уничтожают… Пусть каждый почувствует, что беззаконие карается султаном строго и справедливо.

Санджар молчал и глядел на розовеющее небо за окном. Воспользовавшись этим молчанием, Кумач вкрадчиво заговорил:

— О величайший, ты не веришь мне, твоему атабеку. Тогда заставь составить свой гороскоп и твои светлейшие глаза увидят, что последние события, предначертаны волей аллаха: мятеж в Самарканде, послы из Бухары и непокорность огузов… Даже поступок этого презренного обрезка, Каймаза, это ли не плоды твоей добросердечности! Скажу и так: отец любит сына, но ради этой любви он и наказывает его, заботясь о чести своего потомства.

Эмир Кумач хорошо знал своего султана. Он видел, как дернулось правое веко высочайшего. Легкая и торжественная улыбка тронула его лицо, но на этот раз Кумач ошибся. Не голос эмира задел душу Санджара. Перед грозным оком владыки снова, вот уже в который раз, вставали видения святого жертвоприношения, день, когда его уши пронзил, точно кинжалом, вырвавшийся случайно на праздничном ристалище возглас юного воина в барсовой шкуре… Рябое лицо снова напряглось.

— Ты, как всегда, прав, мой верный атабек Кумач! Отец любит сына, но он его и наказывает, как повелевает нам всевышнее небо. Ты правду говоришь. Иди!

Низко кланяясь, Кумач вышел из зала. Не сразу покинул он покои султана. Остановившись у двери, Кумач пристально посмотрел сквозь прищуренные веки в сторону своего воспитанника. Крепкая, корявая пятерня с силой сжала рукоятку кинжала, волосатые пальцы крепко стиснули холодное серебро. Но в тот же миг другая рука осторожно нащупала за парчевым поясом раздавленные лепестки нарцисса…

События, всколыхнувшие огузские племена, заставили султана Санджара направить войска в верховья Аму-Дарьи. Возглавил их второй сын эмира Кумача. Эмир думал подавить возмущенных огузов без вмешательства Мерва. Но случилось так, что степняки разбили армию эмира Кумача и в одной битве убили второго сына эмира.

Известие настолько поразило и потрясло правителя Балха, что в народе пошел слух, будто Кумач, беседуя по ночам с джинами, перенимает их образ, пытаясь превратиться в быка…

На базарах Мерва шли толки о том, что в Балхе настоятели мечети объявили религиозный спор о различиях сун-нета — заповедей, данных аллахом через своего пророка и исходящих от пророка. Столько жить, ходить по грешной земле и не побывать на этом великом споре абу Муслим не мог.

Распрощавшись с собратьями своего ордена в караван-сарае, на базаре, абу Муслим раздал сбереженные за время пребывания в Мерве деньги и отправился с попутным караваном в далекий Балх. На всем пути через сыпучие пески дервиш старался помогать караванщикам на стоянках. В часы длинных привалов, когда погонщики верблюдов давали уставшим животным отдохнуть и подкреплялись сами, он на память читал им целые страницы из Корана. От добродушных степняков старец получал не только похвалу, они подкладывали на его черствый чурек жирные куски мяса.