Скрюченный домишко - Страница 8

– Я сварила тебе шоколад. Он в гостиной.

– О, хорошо, умираю с голоду. – Она задержалась в дверном проеме и сказала, обращаясь то ли ко мне, то ли к книжной полке у меня за спиной: – Вы не знаете, как чудесно иметь дочь!

И после этой заключительной реплики миссис Леонидис вышла.

– Одному Богу известно, что она наговорит полицейским! – сказала мисс де Хевиленд.

– С ней все будет в порядке, – ответила София.

– Она может сказать все что угодно.

– Не волнуйся, – заверила ее София. – Она будет играть так, как укажет режиссер. А режиссер – это я!

Она вышла вслед за матерью, потом оглянулась и сообщила:

– К тебе пришел старший инспектор Тавернер, отец. Ты не возражаешь, если Чарльз останется здесь?

Мне показалось, что на лице Филиппа Леонидиса отразилось легкое недоумение. Еще бы! Но его привычка ничем не интересоваться сыграла мне на руку. Он пробормотал неуверенно:

– О, разумеется, разумеется.

Вошел старший инспектор Тавернер – солидный, надежный – быстрой деловитой походкой, которая почему-то успокаивала. «Просто маленькая неприятность, – казалось, говорил его вид, – а потом мы покинем этот дом навсегда, и сам я буду очень этому рад; мы не хотим здесь задерживаться, могу вас заверить…» Не знаю, как ему это удалось – не говоря ни слова, только придвинув стул к письменному столу, – создать такое впечатление, но у него это получилось. Я скромно сел в сторонке.

– Я вас слушаю, старший инспектор, – произнес Филипп.

– Я вам не нужна, старший инспектор? – резко спросила Эдит.

– В данный момент – нет, мисс де Хевиленд. Позже я хотел бы немного побеседовать с вами.

– Конечно. Я буду наверху.

Она вышла и прикрыла за собой дверь.

– Я вас слушаю, старший инспектор, – повторил Филипп.

– Я знаю, что вы очень заняты, и не хочу надолго отрывать вас от дел. Но могу сообщить вам конфиденциально, что наши подозрения подтвердились. Ваш отец умер неестественной смертью. Его смерть наступила в результате большой дозы физостигмина, больше известного как эзерин.

Филипп склонил голову. Он не выразил никаких видимых эмоций.

– Я не знаю, говорит ли это вам о чем-то, – продолжал Тавернер.

– О чем это должно мне говорить? Моя точка зрения – что отец, должно быть, сам случайно ввел себе яд.

– Вы действительно так думаете, мистер Леонидис?

– Да, мне это представляется вполне возможным. Ему было около девяноста лет, не забудьте, и зрение его стало очень слабым.

– Поэтому он перелил содержимое из бутылочки с глазными каплями в бутылочку с инсулином… Вам это действительно представляется вероятным, мистер Леонидис?

Филипп не ответил. Его лицо стало еще более бесстрастным.

Тавернер продолжал:

– Мы нашли бутылочку от глазных капель, пустую, в мусорной корзине, на ней нет никаких отпечатков. Это само по себе любопытно. Обычно там должны были остаться отпечатки пальцев. Наверняка отпечатки вашего отца, возможно, его жены, или же лакея…

Филипп Леонидис поднял глаза.

– Как насчет лакея? – спросил он. – Как насчет Джонсона?

– Вы предполагаете, что возможным преступником был Джонсон? Несомненно, у него была возможность. Но когда мы доходим до мотива, тут дело другое. Обычно ваш отец выплачивал ему ежегодную премию, и каждый год эта премия увеличивалась. Ваш отец ясно дал ему понять, что это вместо той суммы, которую он мог бы оставить ему по завещанию. Сейчас эта премия, после семи лет службы, достигла очень значительной ежегодной суммы, и продолжает расти. Очевидно, в интересах Джонсона было, чтобы ваш отец прожил как можно дольше. Более того, они отлично ладили, да и рекомендации от прежних хозяев безупречны: он очень умелый и преданный камердинер. – Тавернер помолчал. – Мы не подозреваем Джонсона.

– Понимаю, – без всякого выражения произнес Филипп.

– А теперь, мистер Леонидис, может быть, вы расскажете мне подробно о ваших собственных передвижениях в день смерти вашего отца?

– Разумеется, старший инспектор. Я был здесь, в этой комнате, весь тот день – за исключением трапез, конечно.

– Вы видели вашего отца?

– Я поздоровался с ним после завтрака, как делал обычно.

– Вы были с ним наедине?

– Моя… э… мачеха находилась в комнате.

– Он выглядел так же, как обычно?

С легким намеком на иронию Филипп ответил:

– Не было заметно никаких признаков, что его убьют в тот день.

– Часть дома вашего отца полностью отделена от этой?

– Да, в нее можно попасть только через дверь в холле.

– Эту дверь запирают?

– Нет.

– Никогда?

– Я не помню таких случаев.

– Любой может свободно переходить из той части дома в эту?

– Конечно. Они отделены друг от друга только ради удобства домашнего хозяйства.

– Как вы узнали о смерти отца?

– Мой брат Роджер, который занимает западное крыло этажом выше, прибежал вниз и сказал, что у отца внезапный приступ. Ему трудно дышать, и он выглядит очень больным.

– Что вы сделали?

– Я позвонил доктору, о чем, кажется, никто не подумал. Доктора не оказалось дома, но я передал, чтобы он приехал как можно скорее. Потом пошел наверх.

– А потом?

– Моему отцу явно было очень плохо. Он умер до прихода доктора. – В голосе Филиппа не было никаких чувств. Это была простая констатация факта.

– Где находились остальные члены вашей семьи?

– Жена была в Лондоне. Она вернулась вскоре после этого. София, по-моему, тоже отсутствовала. Двое моих младших, Юстас и Джозефина, были дома.

– Надеюсь, вы не поймете меня превратно, мистер Леонидис, если я спрошу вас, как повлияет смерть вашего отца на ваше финансовое положение.

– Я ценю то, что вы хотите знать все факты. Мой отец дал нам финансовую независимость много лет назад. Моего брата он сделал президентом и главным акционером фирмы «Ассошиэйтед кейтеринг», самой крупной своей компании, и полностью передал в его руки управление ею. Мне он вручил эквивалентную сумму, как он считал – думаю, она составляет сто пятьдесят тысяч фунтов в различных акциях и ценных бумагах, – чтобы я использовал этот капитал, как пожелаю. Он также выделил очень щедрые суммы двум моим сестрам, которые после этого умерли.

– Но все-таки ваш отец остался очень богатым человеком?

– Нет, он оставил себе сравнительно скромный доход. Сказал, что это обеспечит ему интерес к жизни. С того момента, – впервые слабая улыбка тронула губы Филиппа, – в результате различных операций он стал еще более богатым, чем прежде.

– Ваш брат и вы переехали сюда жить. Это не было результатом каких-то финансовых… трудностей?

– Разумеется, нет. Это был просто вопрос удобства. Отец всегда говорил нам, что будет рад, если мы поселимся у него. По разным семейным причинам мне было удобно это сделать… И еще, – медленно прибавил Филипп, – я очень любил отца. Я переехал сюда с семьей в тридцать седьмом году. Я не плачу за жилье, но выплачиваю свою часть местного налога.

– А ваш брат?

– Брат переехал сюда из-за воздушного налета, когда его дом в сорок третьем году разбомбили.

– Мистер Леонидис, вам что-нибудь известно о завещательных распоряжениях вашего отца?

– Очень хорошо известно. Он переписал свое завещание в сорок шестом году. Мой отец не был скрытным человеком. У него было очень развито семейное чувство. Он собрал семейный совет, на котором также присутствовал его поверенный, который по его просьбе объяснил нам условия завещания. Думаю, вам они уже известны. Мистер Гейтскилл, несомненно, вас проинформирует. В общих чертах: сто тысяч фунтов, не облагаемых налогом, оставлены моей мачехе в дополнение к сумме по брачному контракту, и без того очень значительной. Остаток его собственности был разделен на три части: одна – для меня, вторая – для моего брата, а третья – для трех внуков в доверительном управлении. Наследство большое, но налоги, конечно, будут очень велики.

– Что-нибудь оставлено слугам или же на благотворительность?