Скрюченный домишко - Страница 7

– Часть дома моего зятя, – объяснила мисс де Хевиленд. – Первый этаж принадлежит Филиппу и Магде.

Мы прошли через левую дверь в большую гостиную. Ее стены были обшиты светло-голубыми панелями, мебель обита плотной парчой, а на всех столах и на стенах – фотографии и картины, изображающие актеров, танцоров и сцены из спектаклей. Над камином висели балерины Дега. Гостиная утопала в цветах, стояли огромные вазы с коричневыми хризантемами и гвоздиками.

– Я полагаю, вы хотите повидать Филиппа? – спросила мисс де Хевиленд.

Хотел ли я повидать Филиппа? Я понятия не имел. Мне хотелось повидать Софию – это я уже сделал. Она с энтузиазмом поддержала план старика, но теперь удалилась со сцены и находилась, предположительно, где-то в доме – звонила по телефону насчет рыбы, не дав мне никаких указаний, как действовать дальше. Должен ли я познакомиться с Филиппом Леонидисом в качестве молодого человека, желающего жениться на его дочери, или в качестве друга дома, который случайно заехал повидаться (вот уж выбрал подходящий момент!), или в качестве помощника полиции?

Мисс де Хевиленд не дала мне времени обдумать ответ на свой вопрос. В действительности это был и не вопрос вовсе, а скорее утверждение. Эдит, как я убедился, была более склонна к утверждениям, чем к вопросам.

– Мы пойдем в библиотеку, – заявила она.

Она повела меня из гостиной по коридору, потом в другую дверь.

Это была большая комната, полная книг. Они не умещались в книжных шкафах, доходящих до потолка, и лежали на стульях, столах и даже на полу. И все же ощущения беспорядка не возникало.

В комнате стоял холод. В ней не было запахов, которые я подсознательно ожидал. Пахло же затхлостью старых книг и чуточку пчелиным воском. Через несколько мгновений я понял, чего мне недостает. Запаха табака. Филипп Леонидис не курил.

Он встал из-за своего стола, когда мы вошли: высокий мужчина, немолодой, лет около пятидесяти, удивительно красивый. Все так подчеркивали уродливость Аристида Леонидиса, что я почему-то ожидал, что его сын тоже будет уродлив. Я никак не был готов увидеть такие совершенные черты лица: прямой нос, безупречную линию подбородка, светлые волосы, тронутые сединой, зачесанные назад от красиво вылепленного лба.

– Это Чарльз Хейворд, Филипп, – произнесла Эдит де Хевиленд.

– А, здравствуйте.

Я не мог определить, слышал ли он когда-нибудь обо мне. Рука, поданная им, была холодной. На лице не отразилось любопытства. Это заставило меня занервничать. Он стоял передо мной терпеливо и равнодушно.

– Где эти ужасные полицейские? – требовательно спросила мисс де Хевиленд. – Они здесь уже были?

– Я полагаю, старший инспектор… – он опустил глаза на лежащую на столе визитку, – э-э, Тавернер скоро придет поговорить со мной.

– Где он сейчас?

– Понятия не имею, тетя Эдит. Наверху, наверное.

– У Бренды?

– Я не знаю, правда.

Глядя на Филиппа Леонидиса, невозможно было представить себе, чтобы где-то поблизости от него могло совершиться убийство.

– Магда уже встала?

– Не знаю. Обычно она встает не раньше одиннадцати.

– На нее это похоже, – заметила Эдит де Хевиленд.

Послышался чей-то высокий голос, произносящий слова скороговоркой; он быстро приближался. Очевидно, голос принадлежал миссис Филипп Леонидис. Дверь у меня за спиной распахнулась, и вошла женщина. Не знаю, как ей удалось создать такое впечатление, будто вошли три женщины, а не одна.

Миссис Леонидис курила сигарету в длинном мундштуке и была одета в неглиже из персикового атласа, полы которого она придерживала одной рукой. Волосы тициановского рыжего цвета каскадом ниспадали на спину. Ее лицо почти шокировало наготой, которая свойственна современным женщинам, когда на них совсем нет макияжа. Глаза у нее были голубые и огромные; она быстро говорила хриплым, довольно приятным голосом с очень четкой дикцией.

– Дорогой, я этого не вынесу, просто не вынесу, подумай только о статьях в печати, их пока еще нет в газетах, но, разумеется, они появятся; и я просто не могу решить, что мне надеть на дознание, что-нибудь очень неяркое, только не черное, может быть, темно-лиловое; и у меня не осталось ни одного купона, я потеряла адрес того ужасного человека, который мне их продает, знаешь, тот гараж, где-то возле Шафтсбери-авеню; а если я поеду туда на машине, полицейские проследят за мной, и они могут задать мне очень неприятные вопросы, правда? Я хочу спросить, что можно сказать? Как ты спокоен, Филипп! Как ты можешь быть таким спокойным? Разве ты не понимаешь, что теперь мы можем уехать из этого кошмарного дома? Свобода, свобода!.. О, какая я неблагодарная, наш бедный милый старикан, конечно, мы бы никогда его не бросили, пока он был жив. Он нас действительно обожал, правда, несмотря на то что та женщина наверху старалась нас поссорить. Я совершенно уверена, что если бы мы уехали и оставили его ей, он лишил бы нас всего. Ужасное существо! В конце концов бедному старичку уже перевалило за девяносто, и никакая любовь к семье не могла бы устоять против ужасной женщины, которая была с ним. Знаешь, Филипп, я и правда считаю, что это была бы прекрасная возможность поставить пьесу об Эдит Томпсон. Это убийство сделало бы нам хорошую предварительную рекламу. Бильденштейн сказал, что смог бы заполучить лучших актеров, эта скучная пьеса в стихах о шахтерах вот-вот сойдет со сцены, это чудесная роль, чудесная. Я знаю, говорят, что я должна всегда играть в комедиях, из-за моего носа. Но знаешь, в «Эдит Томпсон» можно увидеть много комичного, мне кажется, автор этого не понял, комедия всегда увеличивает напряжение. Я точно знаю, как бы я это сыграла – заурядная, глупая, притворщица до последней минуты, а потом…

Она выбросила вперед одну руку, сигарета выпала из мундштука на полированную крышку стола Филиппа из красного дерева, оставив на ней ожог. Он невозмутимо взял ее и бросил в корзину для бумаг.

– А потом, – прошептала Магда Леонидис, внезапно широко раскрыв глаза, лицо ее застыло, – просто ужас…

Выражение ужаса продержалось на ее лице около двадцати секунд, потом лицо расслабилось, сморщилось, как у обиженного ребенка, готового расплакаться.

Внезапно все эмоции исчезли, словно стертые губкой, она повернулась ко мне и спросила деловитым тоном:

– Как вы думаете, ведь так надо играть Эдит Томпсон?

Я ответил, что, по-моему, именно так и следует играть Эдит Томпсон. В тот момент я весьма смутно помнил, кто это такая, но мне очень хотелось произвести хорошее впечатление на мать Софии при первом знакомстве.

– Она очень похожа на Бренду, правда? – спросила Магда. – Знаете, я об этом никогда не думала. Это очень интересно. Следует ли мне указать на это старшему инспектору?

Мужчина за письменным столом еле заметно нахмурился.

– Тебе нет никакой необходимости, Магда, – сказал он, – вообще с ним встречаться. Я могу рассказать ему все, что он пожелает узнать.

– Не встречаться с ним? – Она повысила голос. – Но я непременно должна его увидеть! Дорогой, дорогой, у тебя совершенно нет воображения! Ты не понимаешь важности деталей. Он захочет точно знать, как и когда все произошло, все эти мелочи, которые мы заметили и которые в то время нас удивили…

– Мама, – сказала София, появляясь из распахнутой двери, – ты не должна выкладывать старшему инспектору всю эту кучу лжи.

– София, дорогая…

– Я знаю, драгоценная, что ты уже все подготовила и готова сыграть самую красивую роль. Но ты все понимаешь неправильно. Совершенно неправильно.

– Чепуха. Ты не знаешь…

– Я знаю. Тебе следует играть это совершенно иначе, дорогая. Быть подавленной, неразговорчивой, утаивать все, что можно, осторожничать, чтобы не навредить семье.

Лицо Магды Леонидис стало озадаченно-наивным, как у ребенка.

– Дорогая, – сказала она, – ты действительно думаешь…

– Да, думаю. Сыграй это. Вот я о чем.

Слабая, довольная улыбка появилась на лице матери, а София прибавила: