Скарабей - Страница 18
– Не ходи ко мне и не вздумай звонить! Знать тебя не желаю! Не друг ты мне больше, а Иуда! – И стал полной копией сестры Лизы, с её бешеным красноречием и сумасшедшей тягой к правде.
Комаровский по-прежнему стоял голыми коленками на сырой осенней земле и потрясёнными глазами смотрел вслед Марципану.
Взволнованный этой сценой, Вулкан подбежал к режиссёру и лизнул его в щёку. Он был целиком на стороне хозяина.
Удовлетворённый мщением Марципан пошёл к себе, включил отопление, напился чаю с мёдом и клубничным рулетом и стал смотреть по видео фильм с Жаном Маре. Он обожал этого красавца. Потом открыл банку хорошего острого рассольника, разогрел. Достал из морозилки голубцы, поджарил штук восемь. Напился чаю с халвой, поел яблочек из своего сада, почитал кое-что из Жана Кокто и, как это часто бывает осенью, к тому же, в деревне, уснул сразу с наступлением темноты…
Проснулся Марципан в два часа ночи. На дворе бушевала гроза. Ветер ломал деревья в саду. Молнии сверкали одна за другой. Небо раскалывалось с грохотом. Ледяной осенний дождь барабанил по крыше, по крыльцу, гремел в водосточной трубе и раскачивал жестяную бочку. Для такого времени года подобное поведение природы было столь необычно, что невольно вселяло ужас и наводило на мысли о каре небесной и тому подобной чепухе.
Марципан прислушался. Сквозь этот шум явственно прорывался надсадный рыдающий вой. Это выл пёс Комаровского. Выл так безысходно, так печально, что у толстяка засосало под ложечкой и заурчало в животе. Он встал, вынул из холодильника холодную картофельную запеканку, отрезал кусочек и «заморил червячка». После чего надел поверх ночной рубашки халат, сунул босые ноги в ботинки и вышел на веранду.
Вокруг было черным-черно, и сплошная завеса дождя. Душераздирающий вой Вулкана не прекращался ни на минуту. «Вот, каналья! – подосадовал Марципан на режиссёра. – Напился и дрыхнет, как свинья в луже. А пёс тут с ума сходит. Все нервы истрепал. Хороший хозяин в такую погоду собаку на улицу не выгонит». Он набросил поверх халата кожаное пальто, снял с вешалки зонтик, раскрыл его над головой и, старательно обходя лужи, чертыхаясь и кляня про себя Комаровского, пса Вулкана и непогоду, направился к соседу.
Дождь молотил по зонту так, словно задался целью, во что бы то ни стало, добраться до макушки Марципана, стекал ручьями по его кожаной спине. Ветер вздувал его косицу.
Калитка режиссёра болталась на одной петле, изредка похлопывая на ветру.
Вулкан сидел привязанный на крыльце, под навесом, и выдавал рулады, пронзительным собачьим тенором, запрокинув голову вверх. Он скулил так неистово, так самозабвенно, что Марципан невольно заслушался. Потом опомнился и цыкнул на пса:
– Закрой пасть! Тоже мне, Карузо! Басков! – Он отвязал пса и позвонил в дверной звонок. Мириться с Комаровским он не собирался. Просто хотел, чтобы тот очухался, наконец, и забрал Вулкана в дом. – Что хозяин, что пёс, – два сапога пара, – ворчал Марципан, прислушиваясь, не идёт ли сосед. – Покоя от вас нет ни днём, ни ночью.
Добудиться Комаровского было нелегко. «Может быть, он уехал в Москву?» – подумал Марципан. Но сразу отмёл эту версию. Единственные сапоги Комаровского проветривались тут же, на крыльце, под навесом. «Значит, ушёл в запой», – решил Марципан. Такое с соседом редко, но случалось. Толстяку стало немного совестно. Он подумал, что наговорил режиссёру лишнего. Но, что поделаешь, таков был его необузданный темперамент! Марципан снова нажал на звонок и держал палец на кнопке довольно долго, пока не понял, что звонок не работает. Тогда он постучал в дверь согнутым пальцем. Потом кулаком. Потом ногой в тяжёлом ботинке. Комаровский не отзывался. «Это он нарочно, – догадался Марципан. – Характер показывает. Не желает общаться. Ждёт, когда я уйду. Ну, и чёрт с тобой!»
Марципан сошёл с крыльца и, прикрываясь зонтом от дождя, направился к калитке. Гроза, тем временем, усилилась. Молнии стали угрожающе частыми. Электрические заряды вонзались в землю, гром сотрясал небеса. Дом Комаровского то и дело озарялся каким-то зловещим светом. Пёс продолжал выть, а режиссёр всё не просыпался.
«Как же надо упиться, – подумал Марципан, возвращаясь к крыльцу, – чтобы спать, когда вокруг гром и молнии! Он вздохнул, отметив про себя, что рискует жизнью. Опасно находиться в грозу рядом с животным. И дождь холодный, можно простыть. Ещё раз, ударив кулаком в дверь и снова не дождавшись ответа, Марципан спустился с крыльца, обогнул дом и попытался заглянуть в окно спальни. Но в спальне было темно, занавеска задёрнута, и он ничего не увидел. Зато кухонное окно оказалось не только не занавешенным, но даже не запертым на шпингалет. Марципан потянул створку к себе. Створка открылась. Он всунул голову в кухню и недовольным голосом, «через губу» спросил:
– Комаровский! Вы дома?!
В эту минуту мощный разряд молнии осветил ржавую раковину, двухконфорочную плиту, кастрюли, вёдра, удочки, стол, покрытый ветхой клеёнкой, табуретку. Небо раскололось от грома…
– Нет! – Марципан отпрянул от окна, уронив зонтик. Ливень обрушился ему на голову, но он ничего не почувствовал. То, что он увидел сейчас, не шло ни в какое сравнение с катаклизмом природы. Комаровский, в клетчатой рубашке и джинсах, висел на крюке, под самым потолком.
– Нет! Нет! Только не это! – бормотал Марципан, убегая по траве, налитой дождём.
Добежав до дома, он заперся на два замка и щеколду, бросил в угол зонтик, повесил пальто, вытащил ноги из мокрых ботинок. Потом достал из холодильника бутылку водки, отвернул пробку и налил себе полстакана. Его трясло, зубы стучали, то ли от холода, то ли от страха. «Я не ожидал этого, – повторял Марципан, словно оправдываясь перед кем-то, – я не хотел. Конечно, я был резок, но по-дружески резок. Разве я мог предполагать, что он и вправду повесится?»
Марципан лгал самому себе. В глубине души он понимал, что обидел Комаровского, задел за живое, сыграл на самых больных его струнах и тем самым подтолкнул к суициду. Но ещё ужасней, если сосед покончил с собой из-за трупа. И опять виноват был Марципан. Он убил журналиста. Он втянул Комаровского в своё преступление, подкупил, сделал соучастником. И режиссёрская душа не выдержала…
«Господи, что же это за наказание? – всполошился Марципан. – Сначала белобрысый мальчиш, потом Комаровский? И везде я. Что же я сижу-то?» Первым его движением было немедленно бежать с дачи. «В Москву, в Москву» – твердил он, как сёстры Прозоровы, поспешно натягивая на себя уличную одежду. – Если спросят, скажу, что уехал ещё в обед. Кто сможет меня опровергнуть? Соседка Комаровского? Ей ничего не известно. Она видела только, что я поутру журил режиссёра. А почему, за что Неваляшка всё равно не поняла, потому что дура. Если спросят, скажу, что мы репетировали, проигрывали куски из сценария. Будто бы Комаровский написал и хотел…»
Марципан вздохнул и тяжело опустился на стул. Он подумал, что скорей всего никто ни о чём его не спросит. Но Неваляшка обязательно раззвонит по посёлку, что он подбивал Комаровского повеситься. Это она своими ушами слышала. И теперь не будет ему покоя ни на даче, ни на Потылихе. И Мосфильм станет клокотать, и неистовая Лола сожрёт его живьём. Марципан ещё раз вздохнул и прислушался. Гроза не унималась. Уехать сейчас было нереально. Нужно было дождаться рассвета, когда природа успокоится, и уже тогда, незаметно смыться.
Марципан, не раздеваясь, прилёг на диван, повернулся на бок, подложил ладони под щёку и стал думать про Миллера. Если б Гриша был тут, с ним, он бы обязательно ему помог, подсказал выход из положения, он бы всё «разрулил»…
– Гриша! – жалобно позвал Марципан. – Ты здесь?
Но никто не отозвался. И он стал вспоминать…
Глава пятая
Съёмки на натуре шли до глубокой осени. Сначала в Ялте, потом вблизи города Калинина. Миллер уже тогда называл его Тверью. Окрестности Твери были необычайно живописны. Их лагерь раскинулся на безлюдном берегу Тверцы, одного из притоков Волги. Марципану запомнились даже не сами съёмки, а полуночные бдения у костра с весёлыми байками, анекдотами и жгучими романсами под гитару. После суровой холодной Москвы, Переделкинского угла, собачьего питомника он словно очутился на другой планете. Там были розовые рассветы и багровые закаты. У ног плескалась тихая река, а сами ноги тонули в золотом песке. Там на крутом берегу стояли корабельные сосны и молча смотрели на противоположный берег, на ромашковые поля, над которыми порхали стайки бабочек, «шоколадниц», «лимонниц» и прозрачно-голубых стрекоз.