Шпион, выйди вон - Страница 15

Получив легкий одобрительный кивок, он продолжил:

– «Меры для обеспечения безопасности „крота“ – это нечто из ряда вон выходящее. Письменные доклады из Лондона в московский Центр Карле даже после шифровки разделяли на две части и отправляли с разными курьерами, в других случаях писали симпатическими чернилами под традиционной дипломатической корреспонденцией. Ивлев рассказывал мне, что Джеральд выдавал иногда больше секретного материала, чем Викторов-Поляков успевал обработать. Основное было на непроявленной пленке, часто до тридцати катушек в неделю. Если кто-то вскроет контейнер, не соблюдая необходимых мер, он тотчас засветит пленку. Другие материалы передавались „кротом“ в виде звукозаписи с глубоко законспирированных встреч на специальной пленке, которую можно воспроизводить только на особой, сложной аппаратуре. Аудиозапись стирается начисто, если засветишь пленку или попытаешься прокрутить ее на обычном магнитофоне. Эти встречи были срочными, всегда в разных местах, всегда внезапными, это все, что я знаю, кроме того, это было в то время, когда фашистская агрессия во Вьетнаме потерпела поражение, а в Англии к власти снова пришли крайние реакционеры. Также, по словам Ивлева-Лапина, Джеральд занимал высокую должность в Цирке. Томас, я рассказываю это потому, что с тех пор, как я тебя полюбила, я без ума от всего английского, и прежде всего от тебя. Я не желаю мириться с тем, что английский джентльмен может повести себя как предатель, хотя, видимо, он поступил правильно, присоединившись к борьбе за рабочее дело. Еще я беспокоюсь о безопасности тех, кто был тайно завербован Цирком. Томас, я люблю тебя, будь осторожен теперь, когда ты столько знаешь. Это может тебе повредить. Ивлев был похож на тебя, несмотря на то, что они звали его Лапин…» – Тарр неуверенно запнулся. – Тут последний кусок немного… – Читай, – тихо бросил Гиллем.

Чуть сдвинув стопку бумаги, Тарр снова стал монотонно читать, растягивая слова:

– «Томас, я рассказываю тебе это еще и потому, что боюсь. Сегодня утром, когда я проснулась, он сидел на кровати, уставившись на меня, как безумный. Когда я спустилась вниз выпить кофе, наши охранники Трепов и Новиков смотрели на меня животным взглядом, не обращая внимания на еду. Я уверена, они сидели здесь уже не первый час, а потом к ним подсел еще Авилов из местной резидентуры… Не поступил ли ты опрометчиво, Томас? Не рассказал ли больше, чем позволил мне думать? Теперь ты видишь, что помочь может только Аллелайн. Тебе не стоит себя винить, я догадываюсь, что ты им сказал. В душе я свободна. Во мне ты видел только плохое: пьянство, страх, ложь, в которых мы живем. Но глубоко внутри меня горит новый благородный свет. Я привыкла думать, что тайный мир – это какое-то особое место, а я навсегда обречена жить среди неполноценных. Но, Томас, теперь я знаю, что это не какое-то особое место. Бог указал мне, что оно здесь, прямо посреди настоящего мира, вокруг всех нас, и нам нужно только открыть дверь и выйти наружу, чтобы быть свободными. Томас, ты должен всегда стремиться к свету, который я обнаружила. Этот свет зовется любовью. И теперь я отнесу это письмо в наше тайное место и оставлю там, пока у меня еще есть время. Боже всемилостивый, я надеюсь, оно еще есть. Бог дал мне прибежище в Его Церкви. Помни: я и там любила тебя». – Тарр сильно побледнел, руки его, когда он принялся расстегивать рубашку, чтобы положить дневник обратно в сумочку, задрожали и взмокли. – Тут есть еще кусочек, последний, – произнес он, – там говорится: «Томас, почему ты помнишь так мало молитв из своего детства? Твой отец был великим и добрым человеком». Как я вам и говорил, – пояснил он, – она сошла с ума.

Лейкон повернул жалюзи, и яркий дневной свет залил комнату. Окна выходили на маленький загон, где Джекки Лейкон, толстенькая девочка с косичками и в шлеме, не без опаски каталась на своем пони.

Перед тем как Тарр ушел, Смайли задал ему ряд вопросов. Близорукий взгляд Джорджа был сосредоточен не на Рикки, а где-то перед ним, обрюзгшее лицо выражало трагическую подавленность.

– Где оригинал этого дневника?

– Я положил его туда же, в тайник. Судите сами, мистер Смайли: когда я нашел дневник, Ирина уже находилась в Москве двадцать четыре часа. Я думаю, ей даже не дали передохнуть, когда дело дошло до дознания. Скорее всего, показания начали выбивать еще в самолете, потом при приземлении отдубасили, потом первый допрос, после того как ребята закончат завтракать. Такой у них подход к не очень стойким: сначала рукоприкладство, затем вопросы, ведь так? Поэтому, скорее всего, это дело одного или двух дней, пока Центр не вышлет разбойничка пошарить вокруг церкви, верно? – Его тон стал снова каким-то официальным. – И потом, мне не мешало бы подумать о собственном благополучии.

– Он имеет в виду, что московский Центр не будет из кожи вон лезть чтобы перерезать ему глотку, если они подумают, будто он не успел прочитать дневник, – сказал Гиллем.

– Ты его переснял?

– Я не ношу с собой фотокамеру. Я купил блокнот за доллар и переписал дневник. Оригинал я положил обратно. Вся работа заняла ровно четыре часа. – Он взглянул на Гиллема, затем отвел взгляд. При дневном свете глубинный внутренний страх вдруг явно обозначился у него на лице. – Когда я вернулся в отель, в моей комнате царил полный разгром; они даже обои со стен посдирали. Управляющий сказал мне, чтоб я убирался к черту. Он и слышать ничего не хотел.

– Теперь он носит с собой пистолет, – заметил Гиллем. – И вряд ли с ним расстанется.

– Вы правы, черт возьми, не расстанусь.

Смайли сдержанно хмыкнул, пытаясь изобразить понимание.

– Эти ваши встречи с Ириной: тайники, условные сигналы и запасные варианты… Кто предлагал конкретные детали: ты или она?

– Она.

– Какие были условные сигналы о том, что все в порядке?

– Внешний вид. Если у меня воротник расстегнут, она знала, что я хорошо поглядел по сторонам и считаю, что на горизонте все спокойно. Если застегнут – свидание отменяется, работает запасной вариант.

– А Ирина?

– Сумочка. В левой руке, в правой руке. Я приходил первым и ждал где-нибудь, где она могла видеть меня издалека. Это предоставляло ей выбор: идти смело или уносить ноги.

– Все это случилось больше шести месяцев назад. Что ты делал до сих пор?

– Отдыхал, – грубо сказал Тарр.

– Он запаниковал и решил отсидеться среди местных, – продолжил за него Гиллем. – Удрал в Куала-Лумпур, затем залег на дно в одной из деревень на холмах. Так он рассказывает, во всяком случае. У него там есть дочка, которую зовут Дэнни.

– Дэнни, моя малышка.

– Он перебивался у Дэнни и ее матери, – объяснил Гиллем, привычно не обращая внимания на то, что говорит Тарр. – У него жены разбросаны по всему свету, но эта сейчас, кажется, самая главная.

– А почему ты приехал именно сейчас?

Тарр ничего не ответил.

– Ты не хочешь провести Рождество вместе с Дэнни?

– Конечно хочу.

– Так что случилось? Что-то тебя испугало?

– Пошли какие-то сплетни, – угрюмо сказал Тарр.

– Сплетни какого рода?

– В Куала-Лумпуре объявился какой-то француз и стал всем говорить, что я должен ему деньги. Хотел натравить на меня адвоката. А я никому ничего не должен.

Смайли повернулся к Гиллему:

– В Цирке он все еще считается перебежчиком?

– Предполагаемым.

– Что они предприняли с тех пор?

– Это за рамками моей компетенции. Ходили слухи, что в Лондонском управлении какое-то время назад устраивали расследования, но меня они не пригласили, и я понятия не имею, что из всего этого вышло. Думаю, как всегда – ничего дельного.

– Каким паспортом он воспользовался?

У Тарра был готов ответ, и он поспешил вмешаться:

– Я покончил с Томасом в тот самый день, когда перебрался в Малайзию. Я посчитал, что Москва не будет особо церемониться с ним и мне лучше самому его уничтожить как можно скорее. В Куала-Лумпуре мне смастерили британский паспорт на имя некоего Пула. – Он передал паспорт Смайли. – По-моему, за такие деньги неплохо сделано.