Шоколадная война - Страница 10

Отец проснулся, словно его потрепала по плечу незримая рука. Видение исчезло, и Джерри вскочил на ноги.

— Привет, Джерри, — сказал отец, потирая глаза и садясь. Его волосы даже не растрепались. Впрочем, как может растрепаться жесткий «ежик»? — Как сегодня в школе?

Привычный отцовский голос окончательно вернул его к реальности.

— Да ничего вроде. Еще тренировка была. Когда-нибудь я все-таки отдам хороший пас.

— Конечно, конечно.

— А ты как сегодня, пап?

— Нормально.

— Это хорошо.

— Миссис Хантер оставила нам кастрюльку. Тушеного тунца. Сказала, тебе в прошлый раз понравилось.

Миссис Хантер была экономкой. Каждый день после обеда она прибирала у них и готовила что-нибудь на ужин. Эта седоволосая женщина смущала Джерри тем, что постоянно ерошила ему волосы и приговаривала: «Эх, малыш, малыш…», как будто он был детсадовец или первоклашка.

— Есть хочешь, Джерри? Могу приготовить минут за пять-десять. Только разогрею в духовке, и все. Как, годится?

— Нормально.

Он намеренно повторил стандартный отцовский ответ, а тот и не заметил. Это было любимое словечко отца — «нормально».

— Слушай, пап.

— Да?

— У тебя в аптеке сегодня правда все было нормально?

Озадаченный, отец остановился на пороге кухни.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что каждый день я спрашиваю, как у тебя прошел день, и ты каждый день говоришь «нормально». А у тебя не бывает плохих дней? Или, наоборот, хороших?

— В аптеке все время происходит примерно одно и то же, Джерри. Нам приносят рецепты, мы готовим лекарства — вот, в общем-то, и все. Готовить надо аккуратно, со всеми предосторожностями, семь раз отмерить — один отрезать. Не зря врачей ругают за почерк… но об этом я тебе уже говорил. — Он нахмурился, словно ища у себя в памяти что-нибудь поинтереснее для сына. — Три года назад была попытка налета — когда к нам ворвался наркоман. Он был совершенно не в себе.

Джерри постарался скрыть свое потрясение и разочарование. Неужели это самое захватывающее, что произошло в жизни с его отцом? Этот жалкий «налет», когда в аптеку вбежал испуганный мальчишка с игрушечным пистолетом? Неужто жизнь у людей настолько скучна, настолько сера и однообразна? Ему противно было думать о такой перспективе, о том, что и перед ним простирается долгая череда дней и ночей, которые нельзя назвать иначе как нормальными: не плохими и не хорошими, не паршивыми и не замечательными, не интересными — никакими.

Он пошел за отцом на кухню. Кастрюлька скользнула в духовку, как письмо в почтовый ящик. У Джерри неожиданно пропал весь аппетит.

— Как насчет салата? — спросил отец. — Кажется, у нас есть зелень…

Джерри машинально кивнул. Так что же — значит, вся жизнь сводится только к этому? Ты оканчиваешь школу, находишь себе работу, женишься, становишься отцом, смотришь, как умирает твоя жена, а потом коротаешь сутки за сутками, в которых как будто бы нет ни восходов, ни закатов, ни яркого света, ни сумерек — ничего, кроме сплошной серости. А может, он несправедлив к своему отцу? И к себе? Разве все люди не разные? Разве у человека нет выбора? Да так ли уж много, если разобраться, он знает о своем отце?

— Пап…

— Что, Джерри?

— Так, ничего.

Ну как задать ему нужный вопрос и не показаться при этом сумасшедшим? Да и вообще, вряд ли отец станет с ним откровенничать. Джерри вспомнил случай, который произошел несколько лет назад. Тогда его отец работал в одной местной аптеке из тех, где покупатели советуются с фармацевтом так, словно у него диплом врача. Как-то Джерри болтался там без дела, и тут в аптеку вошел старик, весь скрюченный и шишковатый от старости. У него болело в правом боку. Что мне делать, господин аптекарь? Как вы думаете, что это? Вот, пощупайте здесь, господин аптекарь, — чувствуете, как набухло? Есть у вас лекарство, которое меня вылечит? Отец терпеливо слушал старика, сочувственно кивал головой, поглаживал щеку, точно размышляя над диагнозом. В конце концов он убедил старика, что ему надо показаться доктору. Но несколько минут на глазах у Джерри он как бы играл роль врача — выглядел мудрым, сочувствующим и компетентным. Самое что ни на есть докторское поведение, хоть и не в больничной палате. После того как старик ушел, Джерри спросил: «Пап, а ты когда-нибудь хотел стать врачом?» Отец быстро взглянул на него и замешкался, точно застигнутый врасплох. «Нет. Нет, конечно», — ответил он. Однако Джерри уловил в его манере, в его голосе что-то, противоречащее этому ответу. А когда он попробовал продолжить разговор, отец вдруг с головой погрузился в приготовление лекарств, изучение рецептов и так далее. Больше Джерри никогда не поднимал этой темы.

Теперь, глядя, как отец возится на кухне, собирает на стол — какой уж там доктор! — а жена у него умерла и единственный сын считает его жизнь тоскливой и бесцветной, — Джерри совсем загрустил. Духовка пискнула — значит, еда разогрета.

Позже, перед сном, Джерри посмотрел в зеркало и увидел себя таким, каким, должно быть, видел его тот парень на площади, — типичным лопухом. Точно так же, как недавно ему удалось разглядеть в отцовском лице материнское, теперь он различал черты отца в своих собственных чертах. Он отвернулся. Ему не хотелось быть отражением отца. При одной мысли об этом его пробирала дрожь. Я хочу сделать что-то, стать кем-то! Но что? Кем?

Футбол! Он войдет в команду. Это уже кое-что. Или нет?

Без всякой причины ему вспомнился Грегори Бейли.

Впоследствии Арчи вспоминал, что брат Леон слишком уж драматизировал предстоящую распродажу и таким образом поставил в трудное положение себя, Стражей и всю школу.

Для начала он устроил особое собрание в часовне. После службы, молитв и прочего религиозного лицедейства он принялся вещать о чести школы и тому подобной ерунде — но в этот раз на новый лад. Стоя на кафедре, он подал знак горстке своих прихвостней, и те внесли в зал десяток больших картонных плакатов, на которых были перечислены в алфавитном порядке все учащиеся школы. Рядом с фамилиями стояли пустые прямоугольники — в них, объяснил Леон, будут вноситься данные о том, сколько шоколадных конфет продал каждый ученик.

С откровенным злорадством зрители наблюдали, как шестерки Леона пытаются приклеить свои плакаты скотчем к стене позади сцены. Плакаты упрямо падали на пол, отказываясь держаться на липкой ленте. Стена здесь была сложена из бетонных блоков, так что кнопки, разумеется, не годились. В зале засвистели, зашикали. Брат Леон выглядел недовольным, отчего свист и улюлюканье сделались только громче: ведь на свете нет ничего прекрасней, чем вид раздосадованного учителя. Наконец плакаты кое-как прилепили, и брат Леон взял слово.

Арчи не мог не признать, что спектакль был разыгран мастерски. Прямо как на вручении «Оскара». Брат Леон обрушил на них настоящую Ниагару: честь школы, традиционная распродажа, которая еще никогда не проваливалась, страждущий директор в больнице, братство Тринити, нужда в средствах, которые позволят этому величественному храму образования работать на полных оборотах. Он вспомнил былые триумфы, витрину с трофеями, установленную в главном коридоре, ту непреклонную решимость — победа или смерть, — которая всегда помогала питомцам Тринити добиваться своей цели. И т. д., и т. п. Чистая дребедень, конечно, однако, если за дело брался такой человек, как Леон, мастер охмурять словами и жестами, результат мог получиться впечатляющий.

— Да, — торжественно возгласил Леон, — в этому году норма увеличена вдвое, но лишь потому, что нынче на карту поставлено больше, чем когда бы то ни было. — Его голос разливался по залу, точно звуки органа. — Каждый должен продать пятьдесят коробок, но я знаю, что каждый будет счастлив внести свою лепту. Больше чем лепту. — Он повел рукой в сторону плакатов. — Обещаю вам, друзья мои, что еще до окончания продажи напротив фамилии каждого из вас появится число «пятьдесят», означающее, что вы исполнили свой долг перед Тринити…