Шанхай. Любовь подонка - Страница 5

Беда только, что вода из крана всегда идет теплая, с мерзким болотным привкусом. Говорят, ее ни в коем случае нельзя пить, даже кипяченую. Может, и так, но я не трачу деньги на покупную.

Брился я вчера, сегодня вполне сойдет и так. Зубы чистить раздумал – от зубной пасты запросто могу проблеваться. Полувыдавленный, смятый в самой середине тюбик противен уже тем, что здорово похож на меня.

А еще тупая бритва-одноразка… И пересохший обмылок на фальшивом мраморе столешницы… Иногда я представляю, как они оживут, точно в «Мойдодыре» или «Федорином горе» и выскажут мне все, что думают. Да толку-то… Я и сам знаю, что они скажут.

Стоя под душем, намыливаю подмышки и пах. Размышляю – не подрочить ли. Особой бодрости не ощущаю. Ладно, может, чуть позже.

После водных процедур, ничуть не посвежевший, возвращаюсь в комнату, напяливаю шорты и футболку.

– Эр! Сань! Сы! У! – раздается из-за окна.

Пиво прохладное – кондиционер у меня всегда на восемнадцать по Цельсию, поэтому мне везет просыпаться не в луже пота. Мою квартиру сосед-немец называет «Зибирия» и в гости приходит в вельветовой куртке. Немца зовут Лас. Круглолицый, в очках, он смахивает на фашиста-тыловика или на протестантского пастора, приторговывающего наркотой в свободное от службы время.

Лас живет этажом ниже, прямо подо мной. Иногда мне лень ему звонить или писать смску, и я просто стучу пустой бутылкой об пол. Пиво китайцы разливают в удобную тару – ноль шестьдесят три, такую бутылку – темного толстого стекла – приятно держать в руке. Не Америка, где упитанные дядьки в клетчатых рубашках потягивают пиво из нелепых бутыльков – горлышко едва заметно в здоровенном кулаке. Но тут – уважающий мужчину Восток, при всей внешней тщедушности местных мужичков.

Лас приходит обычно со своим, баночным – объясняет, что банки легче тащить из магазина, чем стекло.

«И ты после этого зовешь меня Обломовым?» – усмехаюсь.

Лас парень начитанный. Объясняет, что он не ленив, но рационален. Как Штольц. Говорю ему, что пиво в жестянках гораздо хуже по вкусу.

Немец рассудительно замечает, что все китайское пиво говно, а вкус говна – всегда говенный. Независимо от того, в стекле оно или в банке.

Мне многие местные сорта нравятся, но спорить с немцем о пиве – глупо.

Сейчас Лас свалил на летние каникулы к себе в Германию.

Наша убогая бетонная четырехэтажка, общежитие для иностранных специалистов – «Вайго чжуаньцзя сушэ» – почти пуста. Кроме меня и старичка-япошки, сейчас никого не осталось. Япошка живет сверху. Каждое утро я слышу его топот, мне кажется, дома он ходит в деревянных сандалиях, с двумя дощечками на подошве, вместо каблуков, как в театре кабуки. Дыг-дыг-дыг-дыг, дыг-дыг-дыг-дыг… Как он умудряется бегать по маленькой комнате, где почти все место занимают кровать и письменный стол – не понимаю. Но япошка и сам небольшой. Он хороший, вежливый и приветливый. Иногда я ворую пиво из его холодильника. Наверняка он знает, что это я – ведь Ласа здесь нет.

Хочется курить. Понурой гориллой сижу на кровати и верчу в руке пустую пачку.

Лучшие шанхайские сигареты так и называются – «Шанхай». Десять юаней пачка. Золотистая, с видом Пудуна[3] телебашня, под ней «дом с шарами» и чуть поодаль небоскреб Цзиньмао. Если пачку покрутить в руке, от телебашни разбегаются голографические лучи. Развлечение идиота… И я предаюсь ему каждый день.

Роюсь в пепельнице.

Дохлый номер.

Всегда докуриваю почти до фильтра.

Где-то начинает играть моя «Nokia» – задорный китайский привет флегматичным чухонцам. Таких «нокл» полно на электронном рынке возле метро Баошанлу. Китайская электроника такова, что или сломается сразу или будет служить верой и правдой. Шанс – фифти-фифти. Моя пока работает. Русское меню в ней замечательное. «Орган тела сообщения», «голубые зубы», «звоните книжным», «спаривание».

Иногда моя работа кажется мне бессмысленной: сколько бы я ни обучал их русскому языку, они все равно будут писать именно так… Я выпустил в «большую жизнь» переводчиков и гидов не меньше полноценной роты. Но Китай полон своего, невесть откуда взятого русского языка.

Когда мне кто-нибудь звонит, «Nokia» исполняет непонятно как попавший в нее фашистский марш. Китайцы принимают его за советскую песню, американцы – за китайский гимн, и только немец Лас, когда слышит, морщится и укоризненно качает головой. Впрочем, больше для виду. В такие минуты он становится похож не на тыловую крысу, а на задумчивого и печального следователя гестапо.

Поднялся с кровати. Качнуло, повело в сторону. Добрался до стола и среди вороха непроверенных тестов отыскал трубку. На дисплее неизвестный номер. В таких случаях я почти всегда нажимаю «сброс», но сейчас зачем-то тыкаю в клавишу с зеленой трубкой.

– Але!

Молчание. Слышен шум улицы.

Ладно. Попробуем так:

– Хэлоу! Хэлоу?

В ответ, после паузы, озадаченное:

– Вэй?[4]

Кто-то из местных ошибся номером.

Отвечаю:

– Вэй!

– Вэй? – спрашивает неизвестный.

Подтверждаю:

– Вэй, вэй!

Становится интересно – кто кого.

Продолжаем, меняя лишь громкость и интонации:

– Вэй!

– Вэй!

– Вэй?!

– Вэй!!

– Вэй?

– Вэй!

– Вэй?..

– Вэй-вэй, вэй?..!!!!!

– Вэй!..

Они никогда не говорят: «Простите, куда я попал?» Или хотя бы: «Это кто?» Биороботы. Неутомимое упорство, монотонное, пугающее явной нечеловеческой природой. Заклинивший агрегат.

«Вэй! Вэй! Вэй!»

Матч завершается в пользу хозяев поля – сдаюсь и нажимаю «сброс».

Выхожу с остатками пива на балкон. Вдыхаю пыльный, теплый и влажный шанхайский воздух. Приятный ветерок со стороны Пудуна. На небе лишь пара забравшихся в самую высь облачков и тающий росчерк инверсионного следа от пролетевшего самолета. Покачиваются верхушки кипарисов. Шелестят листья бамбука возле бетонного куба трансформаторной будки. В прошлом, кажется, месяце, мне не удалось дойти до дома буквально пару шагов – ночевал как раз под этим бамбуком.

Исступленно звенят цикады.

Напротив, над подъездом панельной высотки, лениво, словно понимая, что сегодня выходной, колышется красный флаг.

«Как наденешь галстук – береги его, он ведь с нашим знаменем цвета одного…»

На моем плече наколка – серп и молот.

Я не сберег ни галстука, ни Знамени, ни Родины.

Ни семьи. Ни счастья.

От Родины – наколка.

От семьи – ничего.

На память о счастье – тонкий нефритовый браслет. Ношу на шнурке, у сердца.

Сердце болит и ноет постоянно. Наверное, от жары.

Надо поменьше курить и чуть притормозить с дозаправкой.

– И! Эр! – певуче произносит голос из магнитофона.

Десяток местных бабушек и пара бодрых старичков занимается тайцзи на площади перед моим домом. Плавные движения напоминают замедленную съемку из боевика про кунфу. В руках бабушек посверкивают тонкие мечи с кистями на рукоятях. Лица спокойны, глаза созерцают что-то недоступное мне.

Что им видится в такие минуты? Разноцветные потоки энергии, безмятежная гладь озера души? Степенная поступь Конфуция?

Ничего им не видится. Вы уж мне поверьте.

Первый раз еще можно обмануться, если начитаться брошюрок и дурацких популярных статей, а потом приехать в Китай восторженным туристом.

Я ведь тоже из таких… Лет пять назад увидел это в одном из жилых кварталов и поразился. Чего меня туда занесло – не помню. Наверное, просто шлялся по городу. Растекался сиреневый душный вечер. Пахло баней, кошками и баклажанами с чесноком. Где-то за домами квакали, крякали, дудели автомобили, мопеды и прочая колесная дребедень. Из распахнутого окна пятиэтажки истошно голосила китайская опера – тогда еще не отличал пекинскую от шанхайской. Я и сейчас не знаток, но если просто орут дурным голосом – значит, пекинская, а если еще и визжат – шанхайская.