С гитарой по жизни - Страница 5

Выписали меня поправившимся и окрепшим, но предписали избегать длительное пребывание на солнце, исключить купание в водоемах, и самое главное – питаться разнообразно и калорийно. Пока я поправлял пошатнувшееся здоровье в санатории, мать переехала в Балаклаву и стала работать на железной дороге стрелочницей. Жилье ей предоставили в семейном общежитии в отдельной просторной комнате. Я быстро подружился с местной ребятней и все лето наплевательски относился к рекомендации врачей, играя в футбол и часами пропадая со своими братьями на берегу моря. Туда мы попадали минуя разрушенную временем Генуэзскую крепость, стоящую на вершине скалистой гряды. Сам я научился плавать давно, но и братьев научил сносно держаться на воде. Правда, что касается калорийной пищи, то здесь я следовал предписанию врачей – питался калорийно, но не очень разнообразно. Килограммами ел мелкую морскую рыбку, которую мать покупала у местных рыбаков. Местные жители приходили на пирс и встречали разгружающиеся рыбацкие баркасы. Некондиционную мелочь рыбаки тут же ведрами продавали населению. Это нас сильно подкармливало. Но особым деликатесом для нас была черноморская акула – катран. После каждой своей получки мать ходила со мной на рынок и мы там покупали куски этой рыбы. Мясо ее очень сухое, но если его жарить на ее собственном жире, которого было достаточно в ее печени, то это было очень вкусно.

И, конечно же, безотцовщина не могла не сказаться на моем воспитании. Я был довольно хулиганистым и шкодливым подростком. Мать с утра до вечера на работе, младший Иван в детском саду, а мы со средним Владимиром оказывались предоставлены самим себе. В августе на виноградниках пригородных совхозов созревали ранние сорта винограда и мы совершали туда набеги. Охранялись эти виноградники очень серьезно. Помимо сторожей там были и конные объездчики. Иногда нам удавалось безнаказанно полакомиться добычей, но однажды меня поймал объездчик и жестоко отхлестал кнутом. Все было бы, как говорится, поделом. Но он отобрал у меня новенькую фуражку-семиклинку, которую купила мне мать для защиты от солнца. Я его умолял вернуть ее, но тщетно. И это могло стоить ему жизни. Да, да – не удивляйтесь! В окрестностях Сапун-горы в Отечественную войну были ожесточенные сражения за Севастополь. В оставшихся траншеях и окопах балаклавские мальчишки откапывали порой страшные находки. Сколько моих сверстников здесь погибло и сколько осталось калеками – точно сказать не могу. У многих имелось разное оружие. Лично у меня был автомат ППШ абсолютно боеспособный. Я из него пробовал стрелять по бутылкам и весь запас патронов израсходовал. Смазанный и почищенный он у меня лежал в подвале дома. И если бы я нашел еще патронов к нему, а это было делом времени, то неизвестно чем бы вся эта история с объездчиком закончилось. Было у меня тогда несколько штук гранат. Мы их называли «лимонками», но их бросать я побоялся из-за возможности убить и лошадь. Она ведь была ни в чем не виновата.

Когда мать узнала при каких обстоятельствах я лишился новенькой фуражки, то взяла меня за руку и мы пошли в правление совхоза. Там мы ничего не добились. Над нами еще и посмеялись. Это укрепило мое решение отомстить объездчику. Я рассказал об этом матери. Мать страшно возмутилась.

– Разве стоит человеческая жизнь какой-то тряпки? Пусть он ею подавится. Убить человека, а потом всю жизнь носить на себе этот грех… А если у него есть дети и они останутся без отца? Нам хорошо сейчас без отца?

Это на меня сильно подействовало. Пришлось доставать из подвала автомат и гранаты. Мать отнесла их в милицию. Там к таким находкам были привычны и лишних вопросов не задавали.

Осенью мне надо было получить для школы справку о состоянии здоровья. Рентгенолог в Севастополе с удивлением долго сравнивал мои старые снимки с новыми и сказал, что никаких следов туберкулеза он не видит. В школу меня допустили, но в Балаклаве я окончил только четвертый и пятый классы. В городе была прекрасная школа со своим стадионом, где помимо волейбольной площадки было и футбольное поле на котором разгорались нешуточные баталии между классами. Мой 5 «А» частенько выходил победителем даже в игре со старшеклассниками. В пятом классе я полюбил математику и эта любовь осталась у меня к ней на всю жизнь. Я хорошо помню учителя. Он был инвалидом. Невысокого роста из-за горба, но с удивительно громким низкого тембра голосом. Он оказывал на класс магическое влияние, когда все математические формулы заставлял нас хором повторять за ним: «Чтобы дробь на дробь разделить, нужно числитель первого числа умножить на знаменатель второго и поставить это в числителе, а числитель второго на знаменатель первого и поставить это в знаменателе нового числа»… Правда, в классе находились шутники и на переменках, подражая учителю скандировали: «Чтобы дробь на дробь умножить надо зубы растревожить, нос в лепешку превратить и затылок сократить». Но все мы очень любили нашего учителя математики и в классе не было двоечников по этому предмету.

А русский язык мне давался с большим трудом, видимо, повлияло обучение в украинской школе. Я никак не мог запомнить падежи и склонение по ним основных частей речи. Зато немецкий язык я знал лучше всех в классе. Учительница меня хвалила за произношение и словарный запас. Ну, конечно, я более двух лет слушал в оккупации этот язык и он мне крепко врезался в память!

Все шло хорошо, но тут мать стала болеть и уволилась с железной дороги, возвратившись домой в Бахчисарай, а мне пришлось оставить шестой класс в балаклавской школе. Не знаю, что, как говорится, доканало мать: то ли плохое питание, то ли тоска по нашему отцу? Все время она жаловалась на боли в желудке. О каком-то диетическом питании говорить было бесполезно – обыкновенного не хватало. Рентген желудка долго не делали по причине отсутствия бария – контрастного вещества, а когда сделали, то отправили в Симферополь на операцию.

Я перешел учиться в вечернюю школу и поступил работать, став кормильцем семьи. Мать после операции прожила около года. Никаких обезболивающих лекарств ей не выписывали и она страдала от нестерпимой боли. Только когда положили в городскую больницу, то стали колоть лекарства на основе морфия. Похоронить мать мне помогла моя артель в которой я работал. Братья оказались в детдоме поселка Танковое, что в 20 километрах от Бахчисарая. Я часто их навещал и мы уходили купаться на речку под названием Бельбек. Наш путь проходил через яблоневые сады, где созревали удивительно вкусные яблоки сорта «Кандыль», которых я нигде, кроме как в Крыму, не видел.

В Бахчисарае в доме я жил один, правда, пустил однажды на квартиру какого-то прощелыгу, он меня обворовал и скрылся, когда я был на работе. Вот такое у меня было детство, резко перешедшее в трудовую юность. Впереди открывался целый пласт новых впечатлений, новых возможностей. Судьбе было угодно чтобы я выбрал именно то, что определило всю мою дальнейшую жизнь.

Работать начал с 14 лет когда мать тяжело заболела и жить на мизерную пенсию, назначенную нам, как семье погибшего воина, было невозможно. Меня приняли в сельскохозяйственную артель, занимающуюся переработкой фруктов и овощей, учеником бондаря. Учитель, а это был могучий, веселый дядька, бережно прививавший мне первые трудовые навыки. Он научил меня обращаться с инструментом, а в бондарном деле его предостаточно. К нему часто приходила дочь примерно моего возраста. Она приносила ему обед, который он делил со мной. Дочь мне очень нравилась. По моим понятиям она была просто красавицей. Я каждый день ожидал ее появления, но попыток сблизиться никогда не делал.

После шестимесячного обучения я приступил к самостоятельной работе. Она мне была не в тягость, хотя, когда начинался сезон уборки урожая, а в Крыму это пять месяцев в году, была изнурительно тяжелой. Бочка в артели была основной тарой для упаковки продукции и бондарный цех, (да и другие цеха) работал по 12 часов в сутки. В подготовленные нами бочки заливалась сваренная фруктовая паста, в которую затем добавляли определенную дозу серного ангидрида – защиту от брожения. Закрывать такие бочки надо было максимально быстро чтобы не наглотаться вредных испарений. Работа эта требовала определенной сноровки. Ни в коем случае нельзя было провалить верхнее днище бочки в пасту, промахнувшись мимо паза в клепках. В этом случае, вынимать обратно вымазанное пастой днище и начинать все сначала было просто мучительно. Я очень долго не мог приспособиться, но придумал простой способ удерживать днище от провала. Перед упаковкой забивал не очень глубоко в центр днища парочку гвоздей, за них я держался как за ручку, а затем вытаскивал гвозди после закрытия бочки.