Серебряный век. Лирика (сборник) - Страница 52
Изменить размер шрифта:
Воронеж
О. М<андельштаму>
И город весь стоит оледенелый.
Как под стеклом деревья, стены, снег.
По хрусталям я прохожу несмело.
Узорных санок так неверен бег.
А над Петром воронежским – вороны,
Да тополя, и свод светло-зеленый,
Размытый, мутный, в солнечной пыли,
И Куликовской битвой веют склоны
Могучей, победительной земли.
И тополя, как сдвинутые чаши,
Над нами сразу зазвенят сильней,
Как будто пьют за ликованье наше
На брачном пире тысячи гостей.
А в комнате опального поэта
Дежурят страх и Муза в свой черед.
И ночь идет,
Которая не ведает рассвета.
Сергей Клычков (1889–1940)
«У моей подруги на очах лучи…»
У моей подруги на очах лучи,
На плечах узоры голубой парчи…
У моей подруги облака – наряд.
На груди высокой жемчуга горят…
Кто на свете счастлив? Счастлив, верно, я:
В темный сад выходит горница моя!..
Я играю в гусли, сад мой стерегу;
Ах, мой сад не в поле, сад мой не в лугу!
Счастлив я и в горе, глядя в тайный сад:
В нем зари-подруги янтари висят;
Ходят звезды-думы, грусть-туман плывет,
В том тумане сердце-соловей поет…
«У оконницы моей…»
У оконницы моей
Свищет старый соловей.
На поляне у ворот
Собирается народ.
Говорят, что поутру
Завтра рано я умру –
Месяц выкует из звезд
Надо мной высокий крест.
Оттого-то вдоль полян
Плыл серебряный туман.
И звонили добела
На селе колокола.
Колдунок
В облаках заревой огонек,
Потухает туманный денек,
Повернула дорога во мглу…
По селу
Идет колдун в онучах,
В онучах – в серых тучах…
Борода у него – мелкий дождичек,
В бороде у него – дуга-радуга,
А в руке подожек-подорожничек! –
Собрался старина, видно, надолго…
На прощанье махнул колдунок
Над притихшим селом костылем –
Пошатнулся окольный тынок,
Быстрым зайцем шмыгнул ветерок,
Закричал, закачал ковылем:
– Идет колдун в онучах,
В онучах – в серых тучах?
Догорел в облаках огонек.
Умер в поле денек…
«Сегодня у нас на деревне…»
Сегодня у нас на деревне
Дерутся, ругаются, пьют –
Не слышно, как птицы царевне
В лесу деревенском поют.
А в роще Дубравна гуляет
И в лад им поет на ходу.
И тихо заря догорает
В далеком, небесном саду.
Не видит никто и не слышит,
Что шепчет в тумане ковыль,
Как лес головою колышет
И сказкой становится быль…
Сидят и грустят о старинке,
Угрюмо глядят старики,
Как по полю, словно ширинки,
Туманы постлались с реки…
И часто они отирают
Очей устаревших слюду,
И тихо заря догорает
В далеком, небесном саду…
И, может, что было недавно –
Давно только песни и сны,
И синие очи Дубравны
Слились с синевою весны.
Константин Олимпов (1889–1940)
Амурет Игорю Северянину
Танцуй торжественней, пророк,
Воспой Кудесному эксцессы,
Воспламеняющим экспрессом
Экзальтированных сорок.
Проснется Мир на лире мира,
Венок оденет Ниобей, –
Друг, молодой луной вампира
Себя собою не убей.
Волнуй толпу, зови к волне,
Качай качель, качель экстазы, –
Сверкнут рубины и топазы,
Как привиденья в лунном льне.
Мечта звенит опушкой леса,
Околокольченным Венцом.
Душа испанской догарессы
В Тебе буянится ключом!
«Я хочу быть душевно-больным…»
Я хочу быть душевно-больным,
Чадной грезой у жизни облечься,
Не сгорая гореть неземным,
Жить и плакать душою младенца
Навсегда, навсегда, навсегда.
Надоела стоустая ложь,
Утомили страдания душ, –
Я хочу быть душевно-больным!
Над землей, словно сволочный проч,
В суету улыбается Дьявол,
Давит в людях духовную мочь,
Но меня в смрадный ад не раздавит
Никогда, никогда, никогда.
Я стихийным эдемом гремуч,
Ослепляю людское злосчастье.
Я на небе, как молния, зряч,
На земле – в облаках – без поместья.
Для толпы навсегда, навсегда,
Я хочу быть душевно-больным!
Шмели
Шмели сереброносные крылят, ворча бурунами,
Смеются броской солнечью
над людными трибунами.
Пилоты смелоглазые, шмелей руководители,
В безветрие стрекозятся в эмалевой обители.
Небесная игуменья – симфония влюбления –
Молчит молчаньем траурным
в друидном отдалении.
Бурлится шум пропеллеров. Глаза толпы овысены.
Восторгом осиянная сверкает солнца лысина.
Ослабли нервы летные. Пилоты жутко ерзают.
Летят к земле.
Встречайте их рукоплесканья борзые!