Сердце моего Марата. Повесть о Жане Поле Марате - Страница 50

Многие плакали. Один депутат, обливаясь слезами, воскликнул:

— Ах, какой добрый король! Да ему следует воздвигнуть золотой, усыпанный алмазами трон!..

Я обратил внимание на характерное лицо этого депутата и впоследствии узнал его имя. То был Бертрап Барер, в недалеком будущем проголосующий за республику и смертный приговор этому «доброму королю».

Вся описанная сцена вновь встала перед моими глазами несколько месяцев спустя, когда я оказался невольным свидетелем другой, на этот раз уличной сцены…

Мы с Госленом имели обыкновение раза два-три в месяц прогуливаться по Парижу, причем старик каждый раз сообщал мне кучу сведений о тех местах, по которым мы шли, и о людях, которые здесь жили когда-то.

18 апреля, около полудня, мы брели по Тюильрийскому парку и я, как обычно, слушал архивариуса. Вдруг необычный шум, увеличивающийся по мере того, как мы приближались к Карусели, привлек наше внимание. Мы ускорили шаг и стали свидетелями следующей картины.

Вся площадь, вплоть до дворцовой ограды, была заполнена возбужденными людьми. Помимо обывателей-парижан разного возраста, здесь толпились национальные гвардейцы и солдаты; у ограды шпалерами выстроилась швейцарская охрана короля. Когда с невероятными усилиями мы протиснулись поближе, то увидели самого господина Лафайета на его знаменитом белом коне, переговаривающегося с кем-то из своих адъютантов. По ту сторону ограды стояла большая берлина, запряженная шестеркой лошадей. Присмотревшись, мы различили за стеклами экипажа королевскую чету с детьми и еще нескольких человек. Форейтор, находившийся на первой лошади, что-то громко кричал. Национальный гвардеец, придерживающий ворота, показывал ему кулак…

— Все понятно, — сказал мне Гослен. — Этого следовало ожидать…

И он рассказал, что накануне король принял решение провести пасху в Сен-Клу. Мэр Байи почтительно пытался удержать монарха от этого шага, указывая на возбуждение, царившее в Париже. Но Людовик заявил, что он гарантировал свободу передвижения своим подданным и было бы странно, если бы только он один не мог пользоваться ею…

— И вот он пожинает плоды, — закончил архивариус. — Конечно, ни его, ни королеву не выпустят отсюда!

— Еще бы! — воскликнул человек в поношенной куртке, прислушивающийся к нашему разговору. — Попробуй выпусти их! Ведь Друг народа писал, что из Сен-Клу они махнут в Компьень, а из Компьеня два шага до границы!.. Гослен выразительно посмотрел на меня и промолчал. Между тем шум вокруг увеличивался. Национальные гвардейцы переругивались со швейцарцами, из толпы народа сыпались угрозы, сдобренные солеными словечками.

— Ишь ты, обрадовался, толстый кабан! Так мы в поверили тебе и твоей шлюхе!..

— Чертов король, дерьмовый аристократ! Долой его с трона, пусть царствует наш друг, герцог Орлеанский!

— Дурачина! Нужен тебе Орлеанский — того же поля ягодка!

— Долой жирного Капета!.. Долой всех Капетов!.. — Гослен наклонился ко мне и тихо прошептал:

— А ведь это ваш возлюбленный Марат все им растолковал! И он первый назвал короля Людовиком Напетом!..

Я неопределенно пожал плечами.

— Да, — продолжал старик, — и всю королевскую семью он теперь величает не иначе, как Капетами, вытащив из забвения родовое имя основателя династии Капетингов,

подобно тому как Мирабо он окрестил Рикетти, а Лафайета — Мотье!..

Я снова пожал плечами — что мог я ему ответить?..

…Лафайет возвысил голос, стараясь перекричать толпу. Он доказывал, что только враги конституции могут вести себя подобным образом; ведь сделав короля пленником, они свели на нет все санкционированные им декреты!..

В ответ раздались сочные ругательства. Кто-то воскликнул:

— Ты такой же дерьмовый аристократ, как и он!..

Потеряв терпение, генерал крикнул во всю силу легких:

— Открыть ворота!

Национальные гвардейцы, стоявшие у ворот, не пошевельнулись. Толпа улюлюкала.

Еще более громко, явно срывая голос, Лафайет заорал:

— Примкнуть штыки!

Это был глас вопиющего в пустыне. Солдаты оставались недвижимы. Один из них, подойдя к главнокомандующему, взял его лошадь под уздцы и сказал:

— Спокойнее, мой генерал! Мы обязаны вам повиноваться и не нарушим присяги. Но ничто не заставит нас пустить в ход оружие против честных граждан!

В это время дверца берлины распахнулась, и король, спустившись с подножки, подошел к ограде. Мы, пробившиеся к этому времени почти к самым воротам, услышали его слова, обращенные к Лафайету:

— Не надо крови. Во всяком случае, пока я не уехал. А потом вы можете применить любые средства, чтобы вернуть их уважение к закону.

Те, которые, как и мы, стояли у ограды, немедленно откликнулись:

— Ты никуда не уедешь!

— Прочь, предатель, прочь, жирная свинья!..

В швейцарцев, которые сомкнули ряды, полетели камни…

Король отпрянул от ограды.

На глазах Лафайета появились слезы бессильной ярости.

— В отставку! — хрипел он. — Немедленно в отставку! Я не могу оставаться с этими изменниками!..

Замечу, что именно после этого случая, да еще взнузданный как следует Маратом и Демуленом, генерал действительно подал в отставку, но вскоре «по желанию народа» взял свое заявление обратно, за что получил от Марата прозвище «генерал Тартюф»…

…Давно уже король и его семейство вернулись во дворец, давно разошлись швейцарцы и Лафайет со своей свитой покинул площадь, а народ продолжал стоять, и во всех взорах светилась одна и та же упрямая мысль: «Не уйдет! Не пропустим!..»

Мой старик был бледен и угрюм. Он протянул мне руку:

— Пойдем, милый друг, нам здесь больше нечего делать. Только что вы увидели результаты попустительства, сдобренного лицемерием… Чего можно ожидать от такого короля и такого народа!..

Эти слова я вспомнил, когда утром 21 июня три пушечных выстрела известили нас о том, что Людовик XVI тайно бежал из столицы…

Сегодня, взвешивая все строго и беспристрастно, твердо могу сказать: первыми людьми из числа мне известных, кто разгадал лицемерную игру короля, были Марат и Гослен.

Правда, старик архивариус, преданный слуга старого режима, констатировал это с грустью.

Марат же, как обычно, придя к определенной мысли, отнюдь не пытался смягчить ярости и гнева.

— Король играет в простодушие, смахивающее на глупость, — говорил он мне еще летом 1790 года. — Он ведет себя как дурак или отпетый негодяй, но если он слабоголов — ему место в сумасшедшем доме, а если негодяй — в другом, специально предназначенном для подобных субъектов заведении…

Осенью того же года Марат был еще более решителен:

— Да, я заявляю перед лицом земли и неба, что, если бы французы пожелали установить республику, не нашлось бы силы, которая смогла бы им помешать… Вдумайся: сегодня король Франции не более чем пятое колесо в телеге!..

Это уже были слова республиканца.

Кровавые события в Нанси обострили отношение Марата лично к Людовику XVI.

— В моих глазах, — говорил он сразу же после расправы Буйе, — король, покрывающий заговорщиков, сам заговорщик; запятнавший себя кровью народа и аплодирующий палачу, он сам становится палачом. Пока я жив, я не прощу ему его преступлений!..

Я полагаю, что именно тогда Марат вынес смертный приговор Людовику Капету, приговор, за который он проголосует в Конвенте на январском процессе 1793 года…

Что же касается предполагаемого бегства короля, то Марат твердил о нем непрерывно. Мне уже приходилось упоминать, как он впервые сорвал это бегство в августе 1790 года; он подготовил его срыв во второй раз, в день 18 апреля 1791 года, о чем я только что рассказал; он предсказал его и в третий раз, причем номер «Друга народа», посвященный этому событию, вышел именно утром 21 июня. Но было уже поздно: беглец находился в пути…

Я до сих пор не могу понять, как это все произошло…

Как могла королевская семья покинуть Тюильри, если были приняты все меры, чтобы ее оттуда не выпустить?..