Семейный портрет спустя 100 лет - Страница 19

На лето студенты съезжались домой.

Ещё в Киеве, когда папа приходил с работы, он сажал меня на велосипед впереди себя, и мы ехали в Голосеевский парк. Я смотрела на дорогу – она убегала назад, деревья уходили назад, озеро уплывало назад. Я не выдержала и спросила, почему, когда мы едем на велосипеде, всё начинает убегать назад.

– Это не они убегают, это мы движемся вперёд. Относительно велосипеда они удаляются в противоположную сторону.

Так я столкнулась с относительностью. Я помню, что смутилась от глупости своего вопроса.

Когда мне было три-четыре года, уже в Сквире у папы появился новый мотоцикл «Иж».

Каждый день, в ненастье и в жару, я ждала папу. Стоило ему появиться дома, я не давала ему передохнуть, поесть. «Кататься на мотоцикле!» – требовала я. К счастью, у нас не было самолёта, а то я бы требовала летать в небе, над полями и лесами, над городом.

Папа сажал меня впереди, я цеплялась ручонками изо всех сил за руль мотоцикла, и мы летели по просёлочным дорогам, поднимая за собой столбы пыли. Несколько раз мы въезжали в глубокое месиво грязи. Мотоцикл застревал, буксовал, что само по себе было приключением и развлечением. Раз мы попали в лужу, мотоцикл заглох. Как в замедленной съёмке, накренился и перевернулся. Мы с папой искупались в луже. Когда мы наконец добрались домой, мама меня не узнала. Она запретила мне ездить, а папе катать меня на мотоцикле. Я рыдала и капризничала несколько дней подряд.

Мама уступила. Я снова стала ездить с папой на мотоцикле до очередной аварии. Мотоцикл перевернулся, и я сломала руку.

– Вырастешь, станешь гонщицей, – успокоил меня папа.

Это я запомнила. На все вопросы взрослых, кем ты хочешь быть, когда вырастешь, следовал один ответ – гонщицей, к изумлению взрослых, изводивших детей глупыми вопросами.

До этого была история с мамой и мотоциклом. Моя не менее азартная мама предложила устроить гонки на мотоциклах на стадионе. Папа дал маме фору – полстадиона. Мама, сделав круг, начала отставать и добавила газ. Папа заметил, что мама заходит на поворот на слишком большой скорости, начал кричать ей:

– Газ! Газ!

Мама не поняла, и вместо того, чтобы убрать газ, она добавила. Через секунду она врезалась в скамейки, к счастью, деревянные, ни к чему не прикреплённые, а то у меня бы не стало матери. Дело с гонками на мотоцикле закончилось переломом правой ноги и шрамом на левой, пересекающим ногу по диагонали впереди ниже колена.

Так мы с ней обе оказались помечены на всю жизнь от любви к быстрой езде, к мотоциклу; в память о том времени, когда мои родители, юные, увлечённые друг другом, летними вечерами выносили патефон в сад у бабушки Лизы.

Папа устанавливает зелёный патефон между двумя старыми вишнёвыми деревьями. Собираются друзья. Петя с Жанной. Боря с Нюсей. Лена, Тамара, Семён. Раздаётся: «Ой, цветёт калина в поле у ручья, парня молодого полюбила я». Потом под звуки поцелуев и стыдливый шепот Нюси: «Не надо, не надо», – «С берез не слышен, невесом слетает жёлтый лист»…

Звуки послевоенных песен смешиваются с приглушённым смехом. Мелодия обволакивает меня, нагоняя покой и сон. Молодые люди кружатся под звуки вальса. Я засыпаю в гамаке. «Старинный вальс «Осенний сон» играет гармонист», – подпевает Лена.

Я ворочаюсь в гамаке и просыпаюсь.

– Мама!

Она освобождает меня из сетей гамака, как рыбку, запутавшуюся в неводе. Берёт меня на руки и прижимает к себе. Я кладу ей голову на плечо. Папа набрасывает на нас обеих плед, защищая от прохладного ветерка. Меня охватывает особое ощущение, словно меня кто- то гладит под кожей, прямо по сердцу. Я испытываю редкое умиротворение. Растворяюсь в любви, в музыке, в ароматах ночного лета. Я засыпаю, и мне кажется, что я летаю от цветка к цветку, от ветки к ветке, играю в прятки с другими феями и эльфами, о которых мне подарили большую красочную книгу. Летними вечерами я живу в ней.

В нашей семье мама возвышалась на пьедестале. А мы: я, моя сестра и папа, двое котят и один взрослый шкодливый кот – крутились вокруг. Иногда гадили, царапали мрамор, крошили его, отбивали кусочки. Больше всех «гадил» папа. Начиная с той злополучной покупки бильярда папа «медленно и уверенно» превращался в игрока.

Он был человеком азартным, одержимым, увлекающимся и отдающимся всем существом занятию, его поглотившему.

Он занимался спортом. Сначала спортивной гимнастикой, где достиг впечатляющих результатов и звания мастера. Потом он увлекся гонками на мотоциклах.

Я не знаю, как он находил время, но выходные и праздники он проводил в бильярдной Дома офицеров. Сначала меня ему давали с собой в нагрузку, чтобы папа не забыл к девяти ноль-ноль вернуться домой. Но он забывал, а я засыпала где-то под столом бильярда, пока не прибегал дедушка Миша. Дедушка грозился сжечь бильярд вместе с Домом офицеров. Папа поджимал хвост и плёлся за нами домой. В этом был и положительный момент – я рано научилась считать и понимать по часам.

Позже, когда мне исполнилось десять лет, а моей сестре шесть, по воскресеньям папа брал нас собой в бильярдную в городском парке. Он поверил, что Марина приносит ему удачу. Она стала его плюшевым мишкой, его талисманом. В городском парке работали детские аттракционы, и мы с удовольствием сопровождали папу. Тем более что он довольно щедро выдавал нам карманные деньги на кино, мороженое и комнату ужасов.

Прошла ещё пара лет. У нас появился новый автомобиль – «москвич». Всей семьёй в субботу мы уезжали в Киев к тёте Полине. В воскресенье после завтрака папа удалялся в Дом офицеров играть в бильярд – это был и спорт, и дополнительный источник доходов. «Я не умею воровать, – говорил папа маме. – Я умею зарабатывать и выигрывать в честном поединке».

Все остальные: тётя Полина, мама, Эмма, Марина и я – отправлялись в подвальчик на Крещатике кушать мороженое. Развлекательная программа начиналась. Мы шли в цирк или театр на детский спектакль. Иногда Надежда Николаевна, сестра тёти Веры, которая уже пела тогда в труппе оперного театра, оставляла нам контрамарки на спектакль, чаще всего на балет.

Если папа выигрывал крупную сумму денег, он нас всех приглашал отобедать в ресторане перед возвращением в Сквиру.

Я не могу пожаловаться, что мы страдали из-за того, что папа был игроком. Страдала мама. Страдала, стыдилась. Он предпочёл катать шарики по столу, из её слов описание бильярдных игр звучало как что-то недостойное, порочное.

Нормальные, интеллигентные люди не играли в бильярд, тем более на деньги, а обсуждали вышедшую за рубежом книгу «Доктор Живаго». Мама достала роман в самиздате, но даже мечтать не смела, чтобы обсудить его с папой. Папа честно пытался прочитать нашумевший роман. Но где-то на десятой-двенадцатой странице бросил.

Пастернаку дали Нобелевскую, как считала моя мама, незаслуженно. Ей нужно было с кем-то поделиться своим мнением. Ей не нравились поощрения автора только за протест.

Если бы в СССР существовали официальные соревнования по игре в бильярд, наверняка папа входил бы в десятку лучших. И может быть, мама поменяла бы своё отношение к «шарикам, бегавшим по зелёному сукну».

Маму не радовало, что папа непобедим в «американку», как и не радовало и то, что папа нас тягает по бильярдным и ресторанам.

– Ребёнок вырос под бильярдным столом, – говорила она, указывая на меня, что было откровенным преувеличением. – Что из неё получится?

Папа не умел пить. Небольшое количество алкоголя кончалось сильной интоксикацией и невыносимой мигренью, которая могла длиться до пяти дней. Головная боль была настолько изнурительна, что малейшее движение головы вызывало чувство, будто кто-то колотит его молотом по голове. Кстати, я унаследовала от папы эту нетерпимость к алкоголю и приступы мигрени. Столкнувшись в жизни с наркотиками, я кое-какие попробовала. Реакция организма соответствовала сильному отравлению с жуткими рвотами и головной болью. Это уберегло меня от желания пробовать запрещённые субстанции.