Семь Замков Морского Царя - Страница 85

К нам подошло несколько человек, рассчитывавших на последние крохи развлечения.

— Я дьявол, и я готов отдать ему жену в обмен на его душу!

— Душа за женщину, — выкрикнул кто-то из присутствующих, — вам не кажется, что это слишком дорого?

— Ты не возьмешь мою душу за газовую плиту с непрерывным пламенем? — хихикнул какой-то подвыпивший парень.

— Старая комедия, — зевнул толстяк, задрапированный в пурпурный плащ. — Я пошел.

Еще один пьянчужка предложил обменять свою душу на авторучку или, на худой конец, на каминные часы из пластмассы.

Мефистофель даже не посмотрел на него; он энергично размахивал настоящим пергаментом.

— Подписывайте! — гаркнул он, явно под воздействием большой дозы спиртного. — Подписывайте, и вы получите ее.

— Подпишите, раз уж ему так хочется, — обратилась ко мне какая-то женщина. — Не стоит ему противоречить, мало ли на что он сейчас способен.

Короче, публика вокруг нас веселилась от души.

— Он не решится! Нет, он подпишет! Не подпишет! Подпишет!..

Я заставил себя засмеяться, хотя у меня от ужаса волосы встали дыбом.

— Ну, давайте, посмотрим, на что вы способны! — небрежно бросил я.

Мефистофель сунул мне в руку миниатюрную дамскую авторучку, причем с такой силой, что оцарапал ладонь.

Моя подпись оказалась ярко-красной.

— Договор заключен! — заорал он.

В этот момент распахнулся натянутый в глубине помещения занавес; из-за него поспешно выскочил римский воин и появилась Элен, розовая, с растрепанной прической и измятым платьем, откровенно свидетельствовавшем о характере их занятий.

Смеющаяся публика быстро рассеялась, молодой человек радостно приветствовал скандальную ситуацию.

— Вы довольны? — ухмыльнулся мой дьявольский сосед.

— А начальник-то вокзала… ку-ку! — пропел по-французски подвыпивший молодой человек.

На пароходах в последний раз взвыли призывающие пассажиров сирены; отупевшие от бессонницы кельнеры выключили разноцветные гирлянды.

Мы направились к судну, Эллен и я, не держась за руки.

Оглянувшись на слабо освещенный ресторанчик, я успел увидеть жуткое зрелище: Мефистофель выкалывал авторучкой глаза юному французу.

— Оставьте меня, вы пьяны, — сказала Эллен.

Густой туман опустился на озеро, и мы некоторое время шли сквозь пепельное облако.

Пассажиры спустились на нижнюю палубу, где для них были приготовлены горячие напитки; несколько человек уснули и теперь громко похрапывали прямо на ступеньках трапа. Мы остались одни на палубе.

— Когда вы пьяны, я вас боюсь, — прошипела Эллен.

— Я видел вас, — пробормотал я, и ревность сжала мне сердце.

Но в ярость пришла она; я никогда не думал, что ее восхитительные губки могут выплевывать такие ядовитые фразы.

Ее пальцы с блестящими, словно небольшие лезвия, ногтями уже мелькали перед моим лицом, вблизи от моих глаз.

В этот момент я поднял руку, и этот жест оказался роковым.

Мы стояли перед выходом на наружный трап; предохранительная цепочка не была натянута.

Она отступила; на ее лице распахнулись огромные глаза, такие детские, такие испуганные — она словно хотела произнести молитву, попросить прощения; в последний момент она попыталась найти опору позади себя…

Черная вода приняла ее без всплеска, без крика. Она уходила под воду, почти не касаясь ее, словно хорошо смазанный предмет.

— Женщина за бортом! — заорал я.

Рулевой машинально повернул руль, рухнул головой на чашку, лопнувшую, словно электрическая лампочка, и пробормотал:

— Кто-то за бортом… Где-то за бортом…

В салоне все храпели, устроившись в самых нелепых позах.

Две женщины были почти полностью раздеты; в волосах одной из них дымилась сигарета, распространяя отвратительный едкий запах жженых волос.

— Человек за бортом! — прокричал я в машинное отделение.

Лицо с воспаленными глазами глянуло на меня сквозь решетку.

— Ты пьян, приятель, — пробормотал чей-то голос.

Я снова кинулся в салон.

— Помогите! Женщина упала в воду…

Ко мне, наконец, подошел кельнер.

— Не стоит так кричать, господин, вот ваш напиток. — И он протянул мне бокал с отвратительной розовой пеной.

— Не стоит поднимать шум, я же сказал, что вы никогда не сможете потерять ее! Неужели вы мне не доверяете?

Я увидел рядом с собой Мефистофеля.

Это была все та же маска с острова, но теперь она стала удивительно реальной. От нее исходило ощущение подлинного ужаса.

Внезапно мне показалось, что этот человек был загримирован, и что теперь он постепенно избавлялся от грима.

На его лице появилась не гримаса, искажающая черты, а какие-то жуткие стигматы.

Он поднял на меня желтые глаза, полные мрачной злобы, а потом, уронив стул на спящего, попятился к лестнице.

— Договор подписан, так что волноваться вам ни к чему.

Уродливая рука помахала в воздухе пергаментом, словно прощальным платком.

Над озером разгоралась утренняя заря.

Посыпался частый дождик.

Пароход причалил к мокрому пирсу, официантка в ярко-зеленом плаще мелькала в толпе с подносом, заставленном рюмками со шнапсом.

Отдаленные глухие раскаты грома помогали проснуться городу.

Я не стал возвращаться на Мендельсонштрассе. Я принялся скитаться.

Трижды я посетил морг, присматриваясь к спящим за стеклом мертвецам.

Эллен среди них не было. Озеро Мюгель не захотело отдать ее тело.

Также три раза я побывал на Анхальтском вокзале, собираясь уехать, и каждый раз я тяжелыми шагами возвращался в сердце Берлина.

Я обнаружил странные улицы с высокими зданиями, из которых, как мне казалось, всматривались вдаль мертвенно-бледные лица.

Другие здания выстраивались в шеренги в гнилой сырости бесконечных пустых улиц, на которых то тут, то там шевелились редкие тени.

Однажды среди гигантских ангаров, своды которых закруглялись на большой высоте над обширными площадями, заполненными тенями, я увидел маленького человечка, скорчившегося на небольшом свертке. Подойдя ближе, я увидел, что он был задушен куском ткани, торчавшем у него изо рта и создававшем впечатление бесконечно клубившегося перед ним облака бурого дыма.

Этот убитый или самоубийца, окруженный одиночеством, показался мне квинтэссенцией ужаса, афоризмом мерзости.

Я тогда сформулировал этот глупый афоризм, впрочем, не имевший никакого смысла, как и вся моя жизнь: «Берлин — это смерть».

Эта фраза — «Берлин — это смерть», — укоренились в моем мозгу: и я с трудом удержался, чтобы не произнести ее официантке, которой заказал картофельный салат с ливерной колбасой.

Чтобы перекусить и выпить, я уединялся в глубине тупиков, истерзавших стены. В них нужно было пробираться наощупь. Чешуя кирпичей при этом касалась сразу обоих моих плеч. Я узнал, как пахнут горячая глазурь в мастерских горшечников и кровь в небольших подпольных бойнях, где изготовляли слишком розовые «деликатесы» и подавали густое красное вино.

Да, немало пришлось мне перепробовать берлинского гуляша с запахом расположенного рядом газового счетчика!

Запах красного вина, которое в сочетании с морским бризом можно пить большими глотками, как ликер, охлажденный льдом, кажется отвратительным в казематах большого города. Он сгущает его атмосферу, он кажется густым, словно кровь мертвеца. Тем не менее, он походит на свежий сок деревьев, погибших тысячу тысячелетий тому назад…

Но он уместен вблизи от моря, где придает пряность воздуху; словно щепотка соли в соусе, он делает его более привлекательным, более приятным. Он кажется вам тошнотворным, подобно тому как в далеких от моря городах запах асфальта кажется ужасным.

Волна холодного воздуха нахлынула с Балтики. Вы знакомы с резкими похолоданиями в Берлине, которые внезапно поражают город теплым солнечным днем?

Похолодание обычно продолжается час, два или три, очень редко — целый день. Короче говоря, время, достаточное для того, чтобы заполнить больницы пациентами со скоротечной чахоткой. Очень странным кажется то, что несколько льдин, принесенных ветром с Ботнического залива, способны, после того, как потопят одну-две баржи с Аландских островов, довести до смерти от кашля лодочников с озера Мюгель, превратив этих бравых парней в болезненных призраков, выкашливающих свои легкие.