Семь колодцев - Страница 22

Натянув новенькие джинсы-варенки, которые купил за двести пятьдесят рублей у знакомого барыги, я, едва ли не впервые в жизни, направился в «Долину», завшивелый полукриминальный ресторан недалеко от моего дома. Должен был еще подъехать Вовочка и несколько моих друзей, которых я собирался крепко угостить…

Напились мы тогда здорово. В приступе щедрости я засовывал в лифчик симпатичной официантке однодолларовые банкноты, от чего она, с одной стороны, ужасно смущалась, но, с другой – все время старалась держаться поблизости. Потом приперлась какая-то банда, и была драка – событие совершенно рядовое для тех лет, – из которой я, как обычно, вышел, словно сухим из воды. Спасибо Вовочке. Но дело не в этом…

В ожидании товарищей я занял свободный столик, заказал водки, всяких закусок и разговорился с парнем, который угощал шампанским худую плоскую стеснительную девушку с болезненными чертами лица.

– Почем джинсы оторвал? – спросил он меня.

Я сказал.

– О, брат, да тебя кинули!

– Почему?!

– Такие джинсы стоят не больше полтинника. А сварить ты бы смог их и сам. Дело-то плевое. Получается, что ты переплатил почти двести рублей…

И парень подробно объяснил мне, как в домашних условиях «варить» джинсы, чтобы получить модные белесые потертости…

– Неужели все так просто?

– А ты как думал?..

Прошел месяц. У меня дома развернулось целое производство джинсовых брюк. Очень сложно было добиться настоящего «импортного» качества, но я старался изо всех сил. Мне помогали несколько моих трудолюбивых помощников. Раз в неделю приезжали два мрачных кавказца и по оптовой цене забирали весь товар.

Еще через месяц я уже хозяйничал в прачечной, которую арендовал для собственных нужд. Оформился при каком-то молодежном центре. Ушлые ребята – «афганцы» – привозили самодельные джинсы с пришитыми заграничными лейблами мешками. Я их загружал в мощные и вместительные агрегаты прачечной и «стирал». Через несколько дней ребята возвращались и закидывали мешки с подготовленным товаром в багажники своих «жигулят», честно платя за каждое изделие по пятьдесят рублей. Они говорили, что я «варю» джинсы лучше всех в Москве. Я возгордился.

А тут в стране как раз начался бум этой «варенки». Все до единого хотели ходить в псевдопотертых джинсах и готовы были отдать за них любые деньги.

Я богател на глазах. Купил дубленку, видеомагнитофон, импортный телевизор, а вскоре в комиссионном магазине приобрел свою давнишнюю мечту – легковой автомобиль.

«Афганцы» – справные парни в «протертых» джинсовых костюмах – наведывались почти ежедневно. Вскоре главный из них – Игорек, – энергичный парнишка-каратист с лучистой обезоруживающей улыбкой, предложил мне работать на него или, по крайней мере, серьезно снизить цену.

Я отказался.

– Смотри, как бы не пришлось пожалеть! – полушутя предупредил Игорек, солнечно улыбаясь.

– Пути Господни неисповедимы, – философски отвечал я, закрывая за ним тяжелую железную дверь.

«Афганцы» перестали со мной работать, а вскоре объявились их главные конкуренты – «студенты» и предложили мне весьма выгодную сделку…

Я нанял человек десять. Вкалывали они посменно круглые сутки и получали по пятьдесят рублей в день. О вредных парах никто и не думал – я платил сумасшедшие деньги.

В то время полгорода было завалено именно моей продукцией.

Об «афганцах» я и забыл…

Когда мною было изготовлено свыше тридцати тысяч джинсовых брюк, кто-то ночью поджег прачечную. Сгорело товара на триста тысяч рублей и все дефицитные химикаты. Хорошо еще, что рабочие успели разбежаться.

В пять утра я стоял посреди пепелища, вдыхая нестерпимую аммиачную вонь, и задумчиво ковырял ботинком в куче пепла…

На следующий день у моего подъезда меня поджидали двое. Агрессии в их высоких крепких фигурах было хоть отбавляй. Я узнал «афганцев».

– Игорек просил напомнить, что ты ему должен сто тысяч деревянных. Ему, конечно, жалко, что у тебя все так случилось. Но сам понимаешь, кого ебет чужое горе? Он дает тебе два дня, чтобы ты полностью рассчитался. Ну, максимум неделю, с учетом твоих неприятностей…

Я не знал, что и сказать. Невиданная наглость!

– Я ничего Игорьку не должен! С чего он взял?

– Он тебе переплатил. Вы договорились по тридцать за одни джинсы, а он рассчитывался по пятьдесят. Теперь он хочет, чтобы ты вернул ему разницу.

– Мы не договаривались по тридцать. Он только предложил, да и то – потом, но я сразу отказался. Цапля свидетель!

– Знаешь, это уже не наши проблемы. Иди и сам с Игорьком разговаривай…

Ребята держали руки в карманах, будто готовились в любую секунду извлечь неведомое мне оружие, и глядели во все стороны. Я заметил черную «шестерку» с тонированными стеклами и заляпанными номерами, которая поджидала их на углу дома.

– Это уже рэкет!

– Понимай, как знаешь. Нам-то что? Главное деньги отслюнявь!

– У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…

– Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.

Я нервно рассмеялся.

– Ну, пусть не миллион, – согласился мой собеседник, – с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?

Я все понял.

– Ладно, я подумаю…

– Подумай, но только очень крепко…

И парень, не привлекая внимания, показал мне то, что лежало у него в кармане. Это был пистолет…

Я ругаюсь матом.

Часто.

Про себя и вслух.

Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.

Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.

Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству.

Нашему великому народу.

Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее.

Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания.

И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы – как в нотной грамоте, – знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку.

Особенно они хороши в устной речи.

Ведь в самом деле не скажешь же в конце своего взрывного монолога: «Три восклицательных знака»?

Или на полуслове: «Три запятых»?

А еще каждое из этих трех-четырех слов можно произносить по-разному.

Десятками интонаций.

А потом все многочисленные производные от этих слов.

Или синтез «нормальных» слов с нецензурными.

Вот маленький пример:

Председатель на партийном собрании: «Прекратить смех!»

Он же, чуть позже: «Что за смехуёчки?!»

Почувствовали разницу?

Слышите, как зазвучало?

Как заискрилось слово?

(В моей карманной записной книжке десятки примеров, но чувство меры не позволяет мне продолжить.)

Знаете, однажды в Риме мне пришла одна, наверное, банальная, но для меня вполне неожиданная мысль: русский мат и жестикуляция итальянцев – абсолютно тождественные вещи.

И вот еще.

У меня большой опыт работы с людьми.

И я не мыслю этот опыт без нецензурщины.

Мат, примененный к месту, в соответствующей ситуации, оказывает на русских людей невероятное воздействие.

Они так к нему привыкли, что без него палец о палец не ударят.