Сельва не любит чужих - Страница 68
Внутри мьюнд'донга оказалось дымно и людно.
Большой Дом Мужчин, в ясную погоду пустовавший, сейчас гудел, словно десяток пчелиных ульев. В самой середине, на плотно утрамбованном, очищенном от травы земляном полу полыхал костер, и рваные языки пламени, извиваясь и дергаясь, словно в припадке падучей, тянулись к самой крыше, обжигая бумиановые палки. Просторный, уходящий на много десятков шагов вперед зал подсвечивался еще дюжиной смоляных факелов, прикрепленных к колоннам из железного тополя, подпиравшим высокую крышу. За огнем костра, искаженные прозрачным маревом, виднелись призрачные фигуры людей, и ряды черноволосых голов терялись в далеком, затемненном до полной непроглядности конце зала…
Сверкали белки глаз, белели головные повязки и седые кудри старцев. Слева, сбившись в темную кучку, стояли женщины во главе с Мэйли. Им не так уж часто доводилось удостаиваться приглашения в мьюнд'донг, и сейчас они были возбуждены и взвинчены. В мареве костра лоснились малиновые, зеленые, желтые шали, доносилось приглушенное бормотание, шушуканье, несдержанные возгласы детей, уже не голозадых, но не вошедших еще в возраст двали.
Справа в полном военном уборе выстроились взрослые воины – все, как один, плотные, мускулистые, подтянутые мужчины, изукрашенные узорами татуировки.
– Бом-м-м! – рухнул из тьмы и повис в спертом воздухе мьюнд'донга тяжкий, не желающий угасать звон.
Дмитрий шагнул с порога вперед.
К низким массивным скамьям, на которых рядками восседали м'вамби, старейшины, без совета с которыми не может решать важнейшие из дел никакой вождь, даже такой могучий, как покойный родитель Гдламини. Старцы, похожие один на другого, невозмутимые, украшенные редкими пощипанными бородками, выкрашенными в зеленый цвет, сидели чинно, словно подремывая, и лишь сухие пальцы теребили бахрому черных и синих накидок с алой каймой по краю.
В самом центре, на высоком престоле, вырезанном из гигантского корневища, строгая и недоступная – Гдламини.
Еще шаг вперед, к молчащим людям.
Сотни и сотни глаз скрестились на Дмитрии и замерли, безмолвно ожидая чего-то, понятного только им, дгаа…
Физически ощущая неотступное давление сотен взглядов, Дмитрий стоял по другую сторону костра, у всех на виду. За его спиной беспокойно переминался Н'харо. И еще – неведомо откуда возникший, словно из воздуха сгустившийся дгаанга в черно-желтой пернатой маске Мг'ттаи' Мг Клинка Всех Смертей…
– Ху! – выкрикнул дгаанга.
И тотчас тревожной россыпью ударили невидимые во тьме тамтамы. Много. Может быть, десяток больших, и уж, во всяком случае, никак не меньше двух десятков малых.
Дробь участилась, сделалась сплошной.
И оборвалась.
Стало очень тихо.
Спокойная, небесно-торжественная, поднялась с резного престола Гдламини, такая, какой он никогда еще, даже на обряде посвящения в дгаа, не видал ее.
Сейчас она казалась старше своих лет. Полосатое одеяние свободно облегало стройную фигуру, не оставляя взглядам ничего, кроме шеи, лица и кистей рук, тонкую талию перетягивал широкий пояс из черной переливающейся ткани, унизанный драгоценными камнями. В диадеме, украшающей лоб, синим осколком неба горел и плавился в алом отсвете пламени сапфир.
Медленно и грациозно дгаамвами скрестила руки на груди, переплетя пальцы особым способом, призывающим духи ушедших прислушаться к словам.
– Что видим мы, люди дгаа? – обычно певучий, сейчас ее голос был хрипл и прерывист. – Вот что мы видим: живущие в Выси сжалились над муками своих детей! Ночная молния вместе с белой звездой принесла нам своего сына, и Тха-Онгуа благословил его приход. Вот он, Д'митри-тхаонги, земани. – Гдламини взметнула руки в сторону Дмитрия, и широкие рукава взвились в воздух, а тень, похожая на черного ястреба, метнулась по стене и стропилам. Голос вождя набирал силу, он уже звенел от волнения, и слова звонкими каплями слепого ливня падали в притихший зал. – Он мудр и справедлив, как слепой Ваанг-Н'гур. Он могуч и бесстрашен, как Великий Леопард Т'та Мвинья! Душа его рождена из пепла сожженных врагами героев. Плоть его изваяна теми, кто живет в Выси. Кто, как не он, объединит всех, умеющих сражаться? Кто, как не он, отведет от народа дгаа беду, подползающую с равнины? Он не посрамил звания нгуаб'дгге, половинного предводителя. Быть же ему нашим нгуаби, Великим Военным Вождем Дгаа! Хэйо!
– Хэйо, хой! – вздрогнул и покачнулся мьюнд'донг от громового тысячеустого приветствия.
Дмитрий, стараясь не упустить ни слова, вслушивался в страстную речь вождя. Но не все слова были понятны ему, ибо Гдлами употребляла сейчас многие выражения, доставшиеся в наследство от давно забытых предков. Одно было более или менее понятно: казнить его не собираются. Напротив, кажется, мечта Гдлами вот-вот станет былью.
И вдруг сделалось страшно. Тогда, среди общей пляски, накануне первого похода, ему вовсе не думалось о том, что он – всего лишь лейтенант, да и то – стажер, а лейтенантам противопоказано прыгать сразу в генералы, да еще и в самый канун серьезных военных действий. Теперь, после похода в Межземье, после трупов на помосте в Тгумумбагши, после слепой стычки в сельве, после М'тварь' Я и клещей, – думалось.
И он уже вовсе не был уверен, что хотел бы так вот, прямо сейчас, принять под командование дивизию. И полк тоже. А вот роту он у разумного батальонного взял бы с удовольствием. Но где же его взять, того, разумного…
– Скажи свое слово, Дми'митри-тхаонги, – дошел до него незнакомый, заглушенный и искаженный маской голос дгаанги.
– Я… – начал было Дмитрий и осекся. Ему хотелось сказать очень многое, но слова языка дгаа внезапно оказались бессильны выразить все, что рвалось с уст. – Я… не смею стоять перед вами. Вы хотите доверить мне войско? Но ведь я не уберег тринадцать воинов. Я потерял их. Это моя вина.
– Дья! – выкрикнул дгаанга. – Дья!
Тринадцать раз подряд, кажется даже не набирая воздуха в легкие, на едином дыхании выкрикнул короткое слово украшенный маской Клинка Всех Смертей, и тринадцать раз мьюнд'донг скорбно и мрачно поддерживал его крик:
– Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху! Ху!
И вновь сделалось тихо. Лишь голос вождя отточенным добела ттаем взрезал безмолвие.
– Ты встал за честь дгаа и отомстил обидчикам двинг'г'я наших друзей. Ты – Леопард Справедливости, – сказала Гдламини. И люди дгаа поддержали ее:
– Ху!
– Я плохо знаю сельву, мвами, – покачал головой Дмитрий. – Я стою перед вами живой, а они…
– У войны нет глаз. У войны нет сердца. Она не выбирает, когда голодна. Люди дгаа! – мвами перешла на исступленный, гневно-ликующий крик. – Наш нгуаби знает оружие чужеземцев, ему открыты их боевые хитрости. Он победит злобных врагов их же оружием! Хэйо!
– Хой! – выдохнул полутемный зал.
– Есть ли иное слово? – тихо спросила Гдлами.
И один из старцев, доселе молчавших, встал, опираясь на посох, и поднял руку в знак желания говорить.
– Мое слово не против, люди дгаа. Но пусть пришедший с белой звездой ответит: почему он сумел сберечь и вывести мохнорылых чужаков, а наших двали оставил в сельве?
Снова все стихло, но на сей раз тишина была не густой, словно мед, и не гулкой, подобно ущелью; нет, она чуть слышно звенела, подобно туго натянутой тетиве.
Во рту у Дмитрия вдруг стало сухо, как в Калахари, а ладони внезапно сделались противно-влажными.
– Позволь ответить мне, почтенный м'вамби! – рассыпался внезапно в бликах пламени веселый, рокочущий наподобие молодого грома баритон. – Зачем говорить: оставил в сельве? Вот мы, стоим перед вами! Разве я не Мгамба вваНьякки, ефрейтор? Разве мои урюки похожи на души ушедших?!
Издалека, из самой мглы волной покатились, все усиливаясь и усиливаясь, удивленные возгласы, всплески радостных криков. Мьюнд'донг зашуршал, рванувшись ко входу, где, не переступая порога, высился улыбающийся воин с карабином в руке. За ним плечом к плечу – двали, только никто бы уже не решился назвать этих суровых бойцов дванги, юнцами. Холодно мерцали наконечники копий, тускло блестели дула автоматов.