Сельва не любит чужих - Страница 100
Пока бородатые мужи размышляли, прикидывая, на что способны, из-за дальнего конца стола выбрался и приблизился к вуйку невысокий, совсем еще юный парубок.
– Отче Тарас, – громко сказал он, поклонившись до земли старейшему и второй раз, отдельно, гостю. – А вели-ка ты привести буку!
– Буку? – удивился вуйк. – В уме ли ты, хлопче?
Паха из рода Збырей встряхнул кудрями.
– В уме ли, нет ли, а вели все же привести!
– Буку! Буку сюда! – закричали унсы.
Никто уже не помнил о Тарасовой карабельке. Речь ныне шла о более важном, о том, что ценней всего и всего невосстановимее: о чести всего унсовского племени!
Десяток крепышей вскочили со скамеек и, прихватив мотки толстых ремней, побежали прочь с подворья. Через недолгое время за частоколом послышался людской гомон и гулкий, нечеловеческий рев. Все: и хозяева, и гости – повскакивали с мест, опрокидывая миски и чары.
Буку, опутанного с головы до ног, вели полдесятка неслабых парубков, и еще с десяток волочились в пыли, вися на ремнях и весом своим удерживая ревущее чудище.
У горцев потемнело в глазах: то был громадный, жуткий, как ухмылка Ваанг-Н'гура, оол-великан. Из багровой пасти зверя истекали громовые раскаты рева, с блестящих черных губ капали хлопья пенистой слюны. Оол упирался, потрясал длинными, загнутыми назад рогами и, вздрагивая, валил с ног державших его плечистых бородачей.
– Не пожалеешь? – одними губами спросил Тарас.
За время, прошедшее с похода, он изрядно привязался к Пахе. А тот, заехав переночевать, так и загостился в поселке Мамалыг и, похоже, не спешил уезжать восвояси. Больно уж присушила хлопца с первого же погляда чорнобривая Оксана, и каждый вечер гуляет он с ней за полночь по бережку Лимпопо, плетя байки да лузгая черные семечки.
Славный хлопчина. Полезный для рода.
Жаль такого, ежели что…
– Не пожалеешь? – тише прежнего повторил вуйк.
Паха пожал плечами. Что уж там? Выходя из-за стола, думал об Оксанке, что смотрит на него, Паху. А теперь слова не вернешь, а дела не переиначишь…
– Освободите его от веревок! – приказал парубок.
Державшие оола на привязи подчинились тотчас, ибо сейчас этот хлопец был главнее всех на подворье, даже старейшего, и слово его было законом.
Путы опали. Оол-бука, теперь вольный, топтался в середине дворища, злобно раздувая резные ноздри. Копыта его рыли сухую землю, оставляя в звонкой тверди глубокие следы.
– Иди! – на сей раз вуйк не глушил голоса.
Парубок потоптался на месте. Стянул с себя сюртук, затем сорочку-вышиванку. Огляделся по сторонам, словно стараясь найти кого-то. Нашел. Улыбнулся. И расправил плечи, оказавшиеся неожиданно широкими и мускулистыми.
Еще раз улыбнулся. Жадно вздохнул. Притопнул ногами, обутыми в стоптанные чоботы, и решительно сплюнул. Было так тихо, что все, даже сидящие вдалеке, услышали, как плевок смачно шлепнулся о землю.
А затем пошел к буке. Не торопясь, но и не медля.
Кто-то из унсов застонал от нетерпения.
Оол-чудище тупо смотрел на парубка. Паха, не спуская с него внимательных глаз, наклонился и кинул в ноздри буке пригорошню мелких камешков. Этого хватило. Оол понял, что на него напали. Опустив квадратную голову, он медленно попятился назад. Паха выгнул спину, как лесной кот, и выставил руки перед собой. Лицо его потемнело и стало похожим на жуткий лик горного дикаря…
В тот миг, когда оол, склонив голову, бросился на него, Паха метнулся навстречу и остановил буку, ухватив за рога. Во все стороны полетели комья земли. Рев животного сливался с рычанием обезумевшего унса, и мало кто мог понять, где чей голос. Горбатая туша четвероногого и напряженное двуногое тело неуловимыми тенями просматривались в густых клубах неведомо откуда взявшейся пыли.
Спустя миг противники застыли на месте, собирая силы для решающего рывка. Оол дышал тяжело и хрипло. Паха, стиснув рога буки железными кистями, привыкшими с утра до ночи крутить карабелю, медленно сворачивал ему шею…
Унс передергивался от напряжения. Если бы то усилие, которое прилагали сейчас поединочники, некий ведун сумел перевести в порыв урагана, вряд ли в пределах Великого Мамалыгина уцелела бы хоть одна хата. Оол превратился уже не в живое существо, но в глыбу литого металла. Зубы унса скрежетали, точно кремни; мышцы рук и мускулы груди, живота и спины выступили из-под блестящей кожи тугими жгутами.
– Гху-у-у! – взревел бука, пытаясь поддеть соперника остриями рогов.
– Агх! – выдохнул в ответ человек и одним движением свернул животному шею.
Оол удивленно рявкнул, замер, взбрыкнул задними ногами и тяжело повалился на левый бок. В руке парубка, выпорхнув из-за голенища, блеснул нож. Струи крови ударили из перехваченного одним движением оольего горла и хлынули Пахе на плечи. Тяжелые копыта буки в последний раз содрогнулись и замерли…
– Ух-х! – выстонали зрители.
Отерев кинжал об шкуру оола, Паха медленно распрямился, сунул клинок за пояс, повернулся спиной к бездыханной туше и по-прежнему неспешно направился обратно.
Ни хозяева, ни гости не произнесли ни слова. Только из окошка светелки на втором поверхе хатынки донесся восхищенный всхлип, и белая ручка, высунувшись, помахала победителю расшитым платком.
В полной тишине Паха из рода Збырей подошел к столу и вскинул правую руку, старинным унсовским жестом приветствуя М'куто. И Следопыт, поднявшись на ноги, в полном соответствии с артикулом строевого устава, отдал унсу честь, кинув два пальца к правому виску.
Одобрительный кивок всколыхнул сивую бороду вуйка Тараса, и одновременно довольством и гордостью за подчиненного вспыхнули глаза сержанта Н'харо Убийцы Леопардов.
– Возьми на память, победитель, – звучно произнес Паха, вытягивая из-за пояса кинжал и подавая его воину дгаа, – и помни, что среди унсов у тебя есть друг!
Скулы М'куто чуть дрогнули. И прочие люди дгаа удивленно округлили рты. Впервые за все времена прозвучали такие слова под высокой Высью. Была вражда, и было перемирие, и ныне есть мир. Но дружба?!
Тонкие пальцы Следопыта отстегнули от пояса деревянный футляр с торчащими рукоятками пья'мг'ттаев.
– Прими от побежденного тобой, бородатый друг, – с усилием подбирая слова, сказал М'куто, протягивая оружие унсу, – и помни, что среди людей дгаа у тебя есть брат!
И лишь теперь смешавшаяся воедино толпа унсов и горцев заголосила, заревела, завопила, на все лады поздравляя победителей…
Переждав первый шквал радостного воя, встал старый Тарас, и рука его дрожала, когда привязывал он ремешками ножны карабельки к привычному ей месту на поясе.
– Если клинок один, а победителей двое, – начал он раздумчиво, и толпа враз утихла, ожидая, – то следует, наверное, сломать надвое клинок. Но разумно ли поступать так?
– Не-ет! – откликнулась толпа.
И унсы, и горцы умели чтить доброе оружие.
– Пускай же каждый назовет то, чего желает душа его, и пусть получит немедля. Верно ли, братие?
– Любо-о! – прокатился отклик. – Лю-у-бо!
– Ну что ж, – отечески улыбнулся вуйк Мамалыг горному парубку, оробевшему под прицелом сотен взглядов, – коли так, скажи ты первым, чего желаешь! Клянусь Незнающим, все, чего ни пожелаешь, будет твоим!
Глаза М'куто сделались квадратными. Дмитрий, поймав всполошенный взгляд бойца, подмигнул: давай, мол, давай, не стесняйся. Заслужил!
Серея от волнения, Следопыт подбирал слова, и пухлые губы его, недавнего двали, вздрагивали.
– Если наши братья, люди двинньг'г'гья, так бесконечно щедры, то я, М'куто вваНгунгу Т-Клаха, хотел бы получить в подарок настоящий дгьюнгели…
Он, кажется, сам испугался смелости своего желания и поспешно добавил:
– Но можно маленькую!
По левую руку от Дмитрия зашептались, зашушукались люди дгаа. Они ждали чего-то подобного, но не такой откровенности. Ох и не промах же этот М'куто, ох и ловкач! Верно говорят, из тех парней, что своего не упустят! И недаром же прабабка его прославилась тем, что в годину голода умудрилась снести яйцо, каковым и прокормила семью. Так, во всяком случае, сказывают люди, а люди понапрасну лгать не станут…