Сегодня – позавчера (СИ) - Страница 18
Комбат аж зубами заскрипел.
– А мы так и теряли комсостав, – в его голосе было столько горечи, – одели солдатские шинели и галифе, а комдив – не положено! «Бойцы должны издали различать своих командиров»! Сколько же надо потерять, пока дойдёт?
– А это – юбка? – я поднял подол гимнастёрки и покружил, как балерина, ну, ладно, изобразил неумело.
– А как, по-твоему, должно быть? – Натан смотрел на меня с любопытством.
– Прямые штаны…
– Да это – брюки.
– И что? Хоть как назови. Одежда военного должна быть практична и функции… циональна. Блин, Сатурну больше не наливать, он пьян. О чём я? А во! Ничего лишнего. Карманов мало. Боец всё своё носит с собой. Это должно быть предусмотрено. А где он мелкое имущество разместит? Здесь документы, здесь – курево. О, давай, угощай, покурим. А расчёска? Мыло? Нитка с иголкой? Письмо из дому? Да мало ли? Да хоть взрыватели.
– Взрыватели?
– От гранат. В гранатной сумке – опасно. В брюках? А сядет – сломает. В нагрудном? Там документы и курево. Натан, не жми. Дай папироску. Курю. С чего ты взял? Раньше не курил – сейчас курю. Ты раньше тоже, может быть, был вьюношей восторженным, а сейчас – еврей! А чего курево зажал? А почему накладок нет на локтях и коленях? Ползать как? Протрётся сразу. Или доблестный красноармеец врага в полный рост встречает? Пулемётную пулю грудью ловит? Сейчас не наполеоновские войны. Расстояния не те. Не до красивостей. Красавчик – тот, кто живет дольше.
Комбат сплюнул, вскочил, выбежал, вернулся.
– Задел ты меня за живое, старшина. Сколько мы в своём кругу это обсуждали. Ну, мы-то воевавшие. А ты, со стороны, в бою не был, да ещё и контуженый?
– Да что тут за секрет? Логически подумать.
– Да уж, наверное, тоже не дураки эту форму придумали.
– Может, не из тех условий исходили?
– Что?
– Это как в математике. Есть условия задачи, решение и ответ – результат. Ну, например. Как у Толстого, недавно прочел. Скорость пешехода – 4 км/ч. За десятичасовой марш батальон преодолеет 40 кэмэ? Нет?
– Нет.
– И я так же думаю. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а нам по ним ещё идти. Пруссаки не дураки – план умный придумали, но условия неверные. У Наполеона не было плана – не успел придумать. Поэтому, он должен был проиграть. А ему победу преподнесли на блюдечке. И князь Болконский увидел небо Аустерлица. Армия разбита. По частям. Вот тебе и «первая колонна марширует». И далее по тексту.
– Натан, похоже, контузия – полезная штука.
– Тебе лучше знать. Ты же тоже был контужен. Вообще не советовал бы.
– Видимо, меня не так. Давай, Натан, наливай, а то уйду. Пора мне.
Разлили, выпили, закусили.
– А насчёт формы – верно, – подытожил свои раздумья комбат.
– Если бы увидели, сами бы поняли.
– А ты где видел?
Опа! Опять попался. Крутимся, выкручиваемся:
– Да перед глазами стоит. Прямо так и вижу. Но сам не сошью. Не умею.
– Натан?
– Вить, – Натан заёрзал на стуле рядом, – я тут с портнихой договорился.
– В смысле?
– Ты же говорил, что выйти не в чем, ещё в госпитале. Я же не знал, что всё так быстро решится. А у меня в знакомых портниха одна. Хорошенькая.
– Как спец или внешне?
Натан махнул рукой:
– Одно другому не мешает.
– Всё-таки друзей ты имеешь, – вставил я свои пять копеек.
– Никого не касаемо! Я уже много лет ей помогаю. Ей детей поднимать надо, она меня обшивает. И делает это, как видите, хорошо.
– Реклама – двигатель торговли.
– Что? А-а, ну да. Помогаю зарабатывать. Так вот, она прийти хотела, мерки снять. Я отменил всё, думал – армия обеспечит. А теперь придется опять в глаза лезть. Да, опять же, дело не в этом. Мы с тобой как-то вели беседу, смысл которой был донесён до моей знакомой. Так вот теперь её интересует – как ты к дворянам относишься?
– Никак, – усмехнулся я. Видя непонимание Натана, добавил: – К дворянам не отношусь.
– Тьфу ты. Да я не о том.
– Натан, ты как дитё. Ну как можно личные отношения строить на классовом признаке? Дворянство как явление отжило своё. Это я тебе уже говорил. Но это не значит, что все дворяне сплошь моральные уроды. Только большинство. Деградировавшее.
– Это как? – Андрей не понял.
– Обленившееся разумом, сердцем и душой.
– А-а. Не знал, что так бывает.
– Натан, ты скажи, она свой дворянский апломб проявляет?
– Ни разу не видел. Но всё у неё как-то иначе получается. Как-то чище, возвышеннее. А это, что ты назвал, может, и не присуще ей.
– Эх, если бы они все так смогли – высокомерие попридержать, да делом бы занялись – без революций обошлись бы.
Мои собеседники разом напряглись, стали озираться. М-да, за языком-то следи!
– Ты не против встретиться?
– Конечно, нет. С чего вдруг? Человек нужным, полезным делом занят. Профессия уважаемая – не всяк сможет. А происхождение? Это как родинка на лице. Ну, есть. Ну, стесняешься. Ну и что? Человек-то при чём? Он не выбирает, откуда в свет прийти. Человека судить можно только по его жизненному пути.
– Да, как шрам, – добавил комбат, больное это у него.
– Хорошо ты сказал, Виктор. Я запомню дословно. И ей передам. Как бальзам на душу ей слова твои будут. Особенно сыну её. Взрослеет он. Мир видит искажённо.
– Ну, вот и порешили. Натан, помоги в этом. Очень уж мне интересно, что за чудо он там видит, контуженый этот. Пошёл я. Нельзя мне с подчинёнными пить.
– Литр коньяка выели – вспомнил, – удивился Натан, – я тебе припомню!
– Натан, ну, правда. Я же теперь не боевой пенсионер, а комбат. На фронт меня не возьмут, такие, как ты, медики-душегубы зарубят.
– И я к этому первый руку и приложу. Меня ведь не пускают. На финскую пустили, а сейчас – нет.
– А я-то тут при чём?
– Что ж мне одному оставаться?
– Еврейская морда! – хором с комбатом воскликнули мы.
– Да пошли вы по весёлому адресу. Вот подготовлю двух хирургов себе на смену, тогда, Андрюха, вместе на фронт и пойдём. Пропишу я тогда тебе – «годен». А пока этих щеглов научи, чему тебя тётка-война научила. Да давай иди уже. Два часа уходишь, не уйдёшь никак. Надоел.
– Злые вы. Уйду я от вас. Давай на посошок. Что глазами хлопаешь. Обмануть хочешь? Кого, меня? Да, я твою еврейскую морду насквозь вижу. Доставай. Я же слышал звон не литра в ридикюльчике твоём, а как минимум трёх стекляшек. Не делай ангельские глаза – от командира разведроты не спрячешь, особенно коньяк.
– Уел ты меня, Андрюха.
Разлили, выпили, закусили. Комбат как-то чудно стукнул каблуками, кивнул:
– Честь имею!
И свалил, оставив меня с открытым ртом.
– Это что было?
– Не обращай внимания. Он тоже контуженый. Правда, его посильнее твоего порвало. Вот теперь к месту и нет царских офицеров пародирует. Если бы не орден – ох и огрёб бы. А так – пожимают плечами, пальцем у виска покрутят и махнут рукой – контуженый. Ты лучше спой.
– Да что я тебе, Шаляпин?
– Что ты ломаешься, как девочка. Я вообще старше тебя по званию – прикажу.
– А в ухо? Я тоже контуженый. Ладно, что-нибудь сейчас вспомню. Слушай. Не помню, что это, похоже, молитва.