Самый Главный Господин - Страница 7

«Прости меня за все!» – сквозь слезы произнес он, держа в своей руке ее обессиленную руку. «И ты!» – одними губами произнесла умирающая. В комнате повисла напряженная тишина, словно весь мир замер в ожидании еще каких-то очень важных слов. «Спасибо тебе за все!» – и через несколько секунд – губы еле слышно сказали: «И тебе спасибо!»

Начали читать канон на разлучение души. При всей трагичности ситуации на лицах – глубинная сосредоточенность, но ни боли, ни ощущения драмы – одна большая тишина и чувство всего лишь сопричастности какой-то огромной тайне, происходящей здесь и сейчас, у всех на глазах. Здесь явно действует Сам Бог – мы лишь рядышком можем что-то делать свое, правильное, нужное – но несоизмеримое с тем, что сейчас делает Он. В середине канона дыхание стало все тише и тише, словно кто-то постепенно убавлял свет, – и вот прекратилось совсем. В полной тишине, окутавшей всех своей густотой и тайной, закрыли глаза усопшей – и на ее лице просияла легкая улыбка. Все, последняя страница жизни дочитана.

Всякий раз, когда в храме на просительной ектенье он слышит прошение о даровании кончины мирной, безболезненной, непостыдной – он уже знает, как это может быть. Но только с тем, кто сумел свою жизнь без остатка отдать другим.

Однажды по дороге с вершины Афонской горы мы решили заглянуть к одному из афонских монахов – отцу Иоанну, которого в простоте греки прозвали Папаянисом. Извилистая крутая дорога с бетонными ступенями, рассчитанными на шаг осла, приводит нас к двери небольшой кельи. Стучим. Ничего. Читаем молитву. Ничего. Ждем. Наш переводчик уже начинает нервничать – как же так, нас же обещали принять! Все равно – ничего. Все глубоко задумываются: а может, и не надо? Может, и нет у нас каких-то серьезных вопросов, чтобы старца беспокоить? Переводчик рассказывает нам историю, которой сам был свидетелем. Одна группа как-то – так же, как и мы, – пришла к Папаянису. Наш переводчик был внутри – и, услышав стук, собрался уже было открыть дверь. «Сиди!» – строго сказал Папаянис. «Геронда, но там же люди пришли?» – «Сиди, кому говорю!» Стук усиливается. «Геронда, ну пожалей людей, может, у них там жизненно важные проблемы и они ждут твоего благословения?» – «Не смей дверь открывать, еще раз повторяю!» На пару минут стук прекратился – но затем снова возобновился, только теперь совсем нерешительный, робкий. «Геронда, ну прошу тебя, ради меня – открой дверь, мы же не знаем, что им надо?»

Папаянис встает и молча идет к двери. Переводчик – за ним. Наконец-то дверь распахивается – старчик встает в проеме и обращается к переводчику: «Посмотри на них – ты что, не видишь? Они же мертвые». Разворачивается и закрывает дверь.

После такого рассказа мы уже сами стоим ни живы ни мертвы. Но тут – о чудо! – дверь, к которой мы уже готовы прикладываться, как к святыне, распахивается – и молодой послушник приглашает нас пройти внутрь.

Глубокий выдох – может, и правда мы еще не безнадежны? – и мы проходим в архондарик – гостиную для паломников. Опираясь на простую деревянную клюку, к нам выходит сгорбленный и сухонький старец. Его слов приветствия разобрать невозможно – почти полное отсутствие зубов дает о себе знать. Однако наш переводчик моментально схватывает смысл – и начинается беседа. Поговорив о разном, старец приглашает нас пройти в мастерскую, где монахи изготавливают кожаные ремни на продажу. Старший группы просит у Папаяниса продать ему монашеский ремень – старец сам выбирает и просит примерить. Оказывается, что ремень не по размеру, слишком большой. Надо проделать еще пару отверстий – старец находит необходимый инструмент, начинает пытаться прорезать – и ничего у него не получается. Ослабевшие руки восьмидесятилетнего старца не могут проткнуть крепкую кожу. Мимо проходит молодой послушник – и мы оказываемся невольными свидетелями примечательной сцены. «Ну чего ты делаешь, геронда? А ну давай сюда, я сам эти дырки проткну. Ты же не можешь – что, не видишь, что ли? Иди отсюда, не мешайся!..» И старец послушно отдает непокорный ремень послушнику, который отработанным движением за пару секунд пробивает необходимые отверстия и отдает ремень нам.

Папаянис, нимало не смутившись таким поведением своего послушника, счастливо улыбается. Обидеться бы ему такой наглости – да только как тут обижаться, когда внутри все любовью заполнено!..

Великий пост – всегда особый период. Природа уже вовсю запустила мощные механизмы возвращения к жизни, но притормаживает, не торопится. Пригреет солнышко, на другой день крепкий морозец прихватит, только и под ноги смотри, чтобы не навернуться.

Пожилой, давно уже больной батюшка выходит из Варваринского корпуса на улицу – хотя бы немного дыхнуть свежим весенним воздухом. Ласковое солнце нет-нет да и прорвется из-за туч, и побежали, и понеслись по снежному насту сияющие зайчики, слепящие старческие глазки.

– Батюшка, благословите! – Крупная уборщица кланяется в пояс перед старцем. – Батюшка, ну что мне делать? Сил никаких просто нет! Может, хоть вы скажете моей напарнице, Марии, чтобы она перестала убирать швабру в шкаф? Может, хоть вас она послушает? Ну сколько раз можно ей говорить? А она – все одно и то же! Я ей говорю: не убирай в шкаф, оттуда мне доставать неудобно – просто в углу оставляй, там она никому не мешает. Зла никакого не хватает! Сплошное искушение с ней! Ну почему она такая вредная?..

Обрушив на старца свою речь, уборщица с раскрасневшимся от волнения лицом замолчала.

– А может, тебе лучше первой смириться и все время самой в шкаф швабру убирать – чтобы на глазах ее не было? – прищурившись в небо, задумчиво произносит старец.

Глаза женщины широко раскрываются, она надувается словно шар, вот-вот готовая лопнуть.

– Да вы что, батюшка, не понимаете? Да я же туда буду ее полчаса убирать – там чего только не наложено! Она вообще еле туда влезает! Ее вон как высоко задирать надо! А мне тут за вами за всеми знаете сколько надо успеть убрать за смену? Кто вместо меня все это делать будет? – Ее глаза стали мокрыми.

Старец медленно перевел свой взгляд с апрельского неба на круглое красное лицо – и вдруг сделал перед ней глубокий земной поклон.

– Прости меня, старого дурака, что со своими советами не в свое дело лезу! Делай, как знаешь! Прости меня!

Лицо уборщицы из багрового пошло белесыми пятнами, глаза выкатились еще больше.

– Ба-батюшка! Да… вы чего это? Да зачем так? Да я же просто… да как же… да ну к лешему эту швабру!

От полной растерянности она разжимает руку – и ведро с грязной водой гулко падает на землю, но не разливается. Старец, известный духовник, улыбаясь, поворачивает обратно в корпус. Великий пост. Искушения. С кем не бывает?..

Когда в последний день нашего визита в Египет нас повезли в монастырь преподобного Павла Фивейского – первого христианского отшельника, – мы уже почти перестали удивляться чему бы то ни было. Ну да, огромный монастырь. Ну да, большая и дружная братия. Ну да, мощи древних подвижников. Ну да, пещерные храмы отшельников. Ну да, уже хорошо знакомая пустыня, где нет ни травинки, одни камни да песок.

Выходя из храма, замечаем женщину с девушкой – на лавочке – разговаривающих со священником. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: девушка – одержимая. Ее неестественно выкручивает, жесткий проволочный взгляд, странные звуки. Ну да, тоже все знакомо: бесы вполне интернациональны, и у нас подобного навидались…

Наша встреча с братией монастыря начинается необычно. В просторном зале рассаживаются монахи, предлагается традиционное угощение. В краткой вступительной речи игумен говорит, что они очень хотели бы спеть нам несколько любимых ими церковных песнопений. Звучит красивая, но совершенно непривычная для нашего слуха мелодия, гармонично украшаемая перезвоном тимпанов и каких-то небольших ударных инструментов.