Сабинянские воины - Страница 62
- Но разве это – экзотика? – спрашивал я, заметив ящик груш.
- Конечно, нет, - отвечал Треххвостый. – Но то, что их вырастили на «экологически чистой» земле, да еще и в таинственной закрытой Сабинянии, придает им ценность. Бриньо сбудет их втридорога любителям «здорового питания». А нам хватит пил и гвоздей на целый год.
- Если бы тебя сейчас слышали за Стеной, сабинянский миф бы несколько поколебался, - рассмеялся я. – Ты разве не знаешь, что благородные дикари вроде тебя должны быть далеки от подобных суетных измышлений?
- Тем, кто любит творить мифы, все равно не угодишь. Они хотят представлять себе за Стеной простодушных идеалистов, не знающих цену деньгам. Мы не против, но в программу «идеализм» входит также жесткая расправа с любыми оккупантами. Идеалистов ведь не купить за деньги, понимаешь? Договариваться они не способны. И что тогда? Тогда мы сказу оказываемся свирепыми фашистами. И наши фанаты опять разочарованы.
- Ясно, сплошное противоречие. Как же быть?
- Думаю, роль расчетливого крестьянина, который готов торговаться за каждую луковицу, только бы его поместье процветало, будет оптимальной. Это вполне патриотично и традиционно. Считаю, что фанаты одобрят.
- Только вот у вас нет столько лука. Вам вообще почти что нечего продавать. А если б и было… Ну, положим, у вас была бы нефть? Хотя нет, мне даже подумать страшно о раскуроченных сабинянских лесах…
Эгр поморщился.
- …Боюсь, если бы у вас обнаружили хоть какие-то полезные ископаемые, Стена не устояла бы и дня. Ее бы смели.
- Зачем? Устояла бы. К чему ломать такую отличную туристическую достопримечательность, на которой потом можно делать большие деньги? Они бы ее просто обошли. По воде, или по воздуху. Разве что снесли бы кусочек, чтобы построить сюда дорогу. А там и мотели-кемпинги. Что верно, то верно - нам повезло, что у нас нет нефти. Эти наши деликатесы – вещь в вашем мире дорогая, но все-таки не сверхнеобходимая. Поэтому нам позволяют продавать их через Бриньо разным глупым любителям экзотики.
- Хорошо еще, что пустая земля у моря пока не ценится так же высоко, как нефть. А то бы…
- Раз нас пока терпят, значит, ваши начальники еще не испытывают столь острого территориального голода, чтобы наплевать на приличия.
В последние дни мы часто вели с ним такие разговоры. Можно было бы подумать, что я по-прежнему сижу у себя дома перед компом и переписываюсь с очередным «френдом» из соцсети. Эгр умел быть любым. Разве что в его речи было поменьше расхожих оборотов и модных словечек, что показывало, что в интернет он все-таки заходит не часто. Иногда к ним присоединялся Ченг и Мария (последняя – молча). На «последнем пути» (так я называл наше возвращение к Стене) он шел без вьюков, но вез позади себя груженую тележку, которая тяжело стучала о камни.
- Моя спина уже слаба таскать местные рюкзаки, - виновато улыбаясь, объяснил он. – Я восхищаюсь теми, кто на это способен, но еще один такой переход, как на «Море», и кому-то из вас придется нести меня вместо рюкзака, хе-хе.
«Морем» называлось наше рыбацкое стойбище. Я еще раньше спросил, почему столь обобщенное название досталось именно ему, а не другим приморским лагерям, и мне сказали, что оно появилось на берегу самым первым, пятьдесят лет назад. Тогда в Сабинянии было всего два стойбища – «Горы» и «Море». И людей было на порядок меньше.
Мария сначала крепилась, но потом тоже переложила поклажу на колеса.
- Если бы мы тренировались таскать эти груды сызмальства, то наверняка бы хорошо научились, - продолжал Ченг.
- Если бы не померли, - отозвался Марино, плетясь позади.
Ему было очень тяжко, но котомку он не снимал. Марк тоже кое-как переставлял ноги, хотя и сильно отставал. Что до меня, то - удивительное дело - мне было легче, чем по пути туда. Хотя тогда мы спускались, а сейчас шли вверх. Наверное, мне помогали постоянные разговоры с Эгром. Он был нагружен, как всегда, вдвое больше моего, однако не только не выказывал усталости, но, кажется, еще и меня тащил. Когда он оказывался рядом, у меня словно крылья вырастали. Я забывал о ноше и хотел только одного – чтобы наша беседа продлилась подольше.
В середине процессии, окруженные конвоем, шли пленники. В отличие от нас, они были налегке, однако беспрестанно жаловались и призывали на нашу голову всевозможные кары.
- Эй вы, работорговцы! Приятно видеть наши страдания, да?
Это кричал смуглый парень с волосами до плеч, весь затканный татуировками – они уже добрались у него до подбородка и вот-вот должны были выплеснуться на лицо.
- Ты имеешь в виду унижение, что вам не дали поклажи? – спросил его Многокосый. – Ты прав, мужчины должны тащить груз. Если настаиваешь, мы поделимся с вами мешками.
- Фашистская сволочь! Тебе не сломить нас!
Надо добавить, что они начали все это выкрикивать, только когда окончательно убедились, что их не собираются убивать. Пока оставалась хоть толика сомнения, все сидели тихо, как мыши.
- Почему фашистская? – спросил Многокосый, делая вид, что удивлен.
- Потому что вы… расисты!
- Это всем известно, - подхватил другой пленник, арабской наружности. - Вы устроили себе тут резервацию для белых. В райском саду!
- Так вы напали на нас для того, чтобы отобрать сад у белых и отдать черным? Но тогда тебе тоже ничего не достанется. Ты же не черный.
- Тебе не удастся стравить нас между собой! – истошно завопил араб. – Мы не делимся по цвету кожи, как бы тебе не хотелось!
На самом деле его речь была далеко не так чиста, как я привожу здесь. Но если убрать всю брань (ругался он, кстати, на смеси английского и французского), то смысл будет примерно таким.
Треххвостый, который шел рядом с нами, повернулся и посмотрел на него долгим взглядом. Араб сразу умолк, но было поздно.
- Ты осквернил наш рай своими недостойными речами, - сказал Треххвостый. – Придется заткнуть твой фонтан красноречия.
Пленник не успел ничего сделать, как он произнес короткую гортанную команду. Тут же один из конвоиров (ради мобильности они были почти разгружены; «почти» означало лишь легкие котомки за плечами) пошарил за пазухой, достал донельзя грязную тряпку и, подскочив к арабу сзади, накинул ему на рот. Парень замычал, принялся извиваться и вырываться, а затем демонстративно упал на землю и задрыгал руками и ногами. Но Нег – так звали солдата – ловко уперся коленом ему в спину и быстро стянул тряпку узлом на затылке, а затем поднял и легонько подтолкнул вперед. Произошло это в считанные секунды. Колонна даже не успела застопориться. Я боялся, что следом взбунтуются остальные, но они лишь тревожно покосились на товарища и молча продолжили путь. Руки у них хотя и были связаны, но несильно: солдаты позаботились о том, чтобы веревки не давили, и связка позволяла держать ладони на некотором расстоянии. Больше до вечера мы их не слышали. Смирились даже курильщики, прежде требовавшие у «фашистов» дать им удовлетворить потребность в табаке.
Мы остановились на ночлег на новом стойбище. Дорога назад, очевидно, шла западнее пути туда, поэтому теперь мы проходили совсем другие места. Отсюда хорошо была видна западная секция Стены: она то пряталась за холмами, то вновь выныривала широкой лентой на фоне леса. Рельеф в целом был положе, и вокруг было много полей, засеянных пшеницей. Это отчасти объясняло, где сабиняне берут крупу. По пути к морю таких полей почти не было, и я недоумевал, как они могут прокормиться. Но здесь, в западной части, похоже, расположилась главная житница страны. Да и не только житница: стад здесь тоже было больше, чем вдоль «главного тракта» (мы его так окрестили). Повсюду и на лугах, и в лесу бродили под присмотром детей-пастушков коровы и козы. Слышалось уютное мычание и блеяние, напоминавшее об обычной, а не экзотичной сабинянской, деревне. Стойбище, безыскусно называемое «Пшеница», было окружено желтыми лоскутьями полей; на них среди колосьев мелькали фигуры жнецов. В центре, между полей, оставался зеленый лесной островок. Там стояли два дома – мужской и женский. К мужскому был пристроен сарай и открытая кухня. Женский отделялся от него деревьями и стеной колючего кустарника, а еще ручьем с маленьким мостиком. Но по мостику ходили лишь женщины, дети и пожилые. У мужчин считалось хорошим тоном, разбежавшись, перемахнуть полутораметровое препятствие одним прыжком.