Сабинянские воины - Страница 47

- Нет, не говорила. Но он, конечно же, знает. Это ведь легко увидеть.

- И он тебе сказал… ну, что ты не в его вкусе? Или как он это сказал?

Меб рассмеялась.

- Что ты, разве о таких вещах можно так говорить? Нет, мы вообще с ним об этом не разговаривали. Но он прекрасно знает, что я чувствую, а я знаю, что чувствует он. Я знаю, что он очень тепло ко мне относится, и очень мне сочувствует. Но он ничего не может с этим поделать. Ведь сердцу приказать нельзя. Вот так.

Мы закончили, собрали посуду и пошли назад. Все, что говорила Меб, было правильно и логично, и я уже не раз встречал подобные рассуждения в романах и в книжках по психологии. Но мне всегда казалось, что люди, воспевающие такие «естественные отношения», кривят душой. Ведь если человеку нужна любовь, он не сможет довольствоваться дружбой и взаимопониманием. Впрочем, Меб и не говорила, что довольна.

- И… как ты утешаешься?

- Никак. Разве это можно утешить?

- Хм. Получается, ты страдаешь? – Я удивленно на нее посмотрел.

- Что тебя удивляет? Конечно, страдаю. Но это же естественно в моем случае.

- Да, конечно. Просто… я думал, что вы, сабиняне, умеете смиряться с любыми невзгодами. Что вы – этакие стоики.

- Стоики? Это которые учили радоваться тому, что имеешь? Но это же невозможно. А если для кого-то это возможно, то, значит, это не человек, а животное, у которого нет сложных чувств. Но у нас-то они есть. Так что мы, как и все, умеем страдать от неразделенной любви. Другое дело, что у нас не принято культивировать страдания. Мы знаем, что в нашей личной боли никто не виноват, включая того, кто не ответил нам взаимностью. Ты спросил, чем я утешаюсь? Знаешь, я была неправа, сказав, что ничем. Я утешаюсь нашим миром, нашими добрыми людьми, своими обязанностями и необходимостью спасти Сабинянию во что бы ни стало. Я говорю слишком пафосно, да?

- Нет, ничуть…

Мы расставили посуду по местам и снова взялись за пробирки с чаем.

- Но что же тогда делать? Неужели придется горевать всю жизнь?

- Может, и придется. А может, Сабина пошлет мне счастливое забвение. Может, я просто умру, и не буду долго мучиться. Разные есть варианты, - улыбнулась она.

Клянусь, в ее словах не было ни преувеличенной рисовки, ни слезного отчаяния – ничего того, что обычно сопровождает подобные реплики. Она объясняла кратко и просто, словно намечала план сельхозработ на будущий год.

- Как же это грустно, - пробормотал я.

- Наверное, если бы мне было слишком грустно, я бы не выдержала и покончила с собой. Но раз я этого не делаю, значит, мне не так уж и плохо.

- У вас это разрешено?!

- Что разрешено? Самоубийство? А как это можно запретить? Это акт отчаяния, когда человек больше не может терпеть. Как нельзя запретить любить, нельзя запретить и распорядиться своей жизнью.

- А у вас много самоубийц?

Она подумала, посмотрев на меня.

- Нет, немного. Но они бывают.

У меня в голове стремительно проносилось – стоики, Япония, харакири, путь воина, гиперрационализм, разумный эгоизм, Чернышевский, сны Веры Павловны… Все это звучит так складно, когда читаешь об этом в книге. Но когда встречаешь человека, который действительно живет по этой программе, это кажется невероятным. «Бывают самоубийцы», сказала она. Это что-то новенькое. Значит, есть страдания, от которых «сабинянское чудо» не знает лекарств…

- Знаешь, а ведь мне именно сейчас стало легче, - вдруг сказала она, подняв глаза. – Я поговорила с тобой, все тебе рассказала, и меня как-то посветлело на душе… Хотя я не сказала ничего нового ни для себя, ни для других. И все же – мне легче.

- Это такая психотерапия, - усмехнулся я. – У нас она давно в моде, уж оскомину набила. Ну да тебе ли не знать? Американская школа психоанализа. Нужно, мол, обязательно проговорить с кем-то свою беду, поделиться ею, и тогда станет легче. Твой собеседник как бы возьмет часть проблем на себя. Ну и самой тебе многое станет понятней, а значит, будет проще найти решение. Все эти клубы взаимопомощи, психотренинги… Хм, но получается, это как раз культивирование страдания, за которое мы так бичуем наше общество! – рассмеялся я. – И я, который так восхищался вашей традиционностью и смиренностью, сейчас, выходит, тебя развращаю.

- Не развращаешь, не беспокойся, - засмеялась Меб в ответ. – Во-первых, и у нас друзья утешают друг друга. А во-вторых, не может быть такого, чтобы абсолютно весь культурный багаж вашего мира был вреден. Что-то должно быть и полезно. Просто не стоит перебарщивать, вот и все.

Мы немного посидели молча.

- Слушай! – вдруг сказал я. Странное дело: с Меб мы сразу стали говорить друг другу «ты», с первой минуты. И я даже не заметил этого. – Слушай, а ведь у вас так много прекрасных парней, каждый из которых – ну прямо готовый герой для Голливуда. Только он настоящий, рядом, из плоти и крови, а главное – он скромен и не осознает своего героизма. Ну, например… - Тут я вспомнил, что не знаю имен ни одного из здешних суперменов. Я ведь так и не спросил, как зовут Треххвостого, Двукосого, Многокосого и всех остальных, на которых я смотрел, раскрыв рот. – Неужели ни один из них не вызывает в тебе чувства, которым можно было бы заглушить твою страсть? Ну, не сразу, так хоть со временем! Извини за пошлую формулировку, но ты же живешь тут прямо в цветнике прекрасных мужчин!

М-да, выходило уж слишком откровенно. Я уже начал было стыдиться своего порыва, но Меб кивнула с самым серьезным видом.

- Конечно, я это осознаю. И конечно, эти прекрасные люди не могут не вызывать у нас, женщин, сильных чувств. Скажу больше – именно один из них и есть объект моей любви. Так что, как видишь, мое чувство совершенно естественно. Ты сам мне его посоветовал, - снова улыбнулась она.

Ну да, как же я мог не догадаться! Конечно, это кто-то из них, восхищающих своей самоотверженностью, стойкостью и добротой. Кто-то из этих сильных и мудрых ангелов. Как, должно быть, им грустно сознавать – им, стоящим бесконечно выше подобных страстей – что они стали причиной банальных женских страданий! Я был уверен, что тот же Треххвостый никогда бы не стал радоваться, узнав, что с налету покоряет женские сердца. Огорчился бы, что заставил страдать невинную душу – вот это вернее всего. Но как же все-таки его зовут? Вот я осел! Почему я до сих пор не спросил его имени?

- Эгр.

- Что?

- Человека с тремя светлыми хвостами зовут Эгр, - сказала она.

Я смутился. Она, как и другие, видела все, что приходило мне в голову. Впрочем, я так и не узнал, был ли Эгр тем самым невольным возмутителем спокойствия ее души, или она просто решила сообщить мне имя того, о ком я подумал.

Поляна уже опустела; большинство обитателей стойбища расположились на ночлег. В темноте изредка мелькали светлячки масляных ламп, да за тряпичными пологами домов двигались размазанные световые пятна. Было очень тихо, если не считать неумолчного треска цикад. На Трех Ручьях я слышал их лишь изредка, а здесь мощный хор оглашал поляну со всех сторон.

В круг света наших ламп вбежал мокрый и счастливый Ержи.

- Слава Богу, успел! А то уж было подумал, что все разошлись, и мне придется спать у костра. Потому что, конечно, я уже забыл, в какую ячейку кинул свои вещи. А лампой не озаботился…

Он перечислял свои промахи с радостной улыбкой. Похоже, то, ради чего он опоздал, стоило того, чтобы заночевать на улице.

- Ты так долго купался! Не замерз?

- Нет! Знаете, я нашел там таких интересных собеседников! Они… вот только забыл спросить, как их зовут. Ну надо же! Нет, надо догнать, спросить…

- Ру, - произнесла Меб.

Ержи, уже собравшийся бежать назад, остановился.

- Что Ру?

- Девушку, с которой ты разговаривал, зовут Ру.

- Ах, да… Вот ведь оно как! Значит, Ру. Постараюсь запомнить…

Ержи выглядел застигнутым врасплох, и я деликатно опустил глаза. Но Меб, похоже, и тут не нашла ничего такого, чего бы следовала стесняться.