Сабинянские воины - Страница 45

Я вдруг испугался, что сказал лишнее, потому что Тошук долго не отвечал. Однако, взглянув на него, я понял, что он просто задумался. Наконец он ответил.

- Понимаешь, здесь оказывают уважение останкам, но как умершим вообще, а не конкретно умершему Тойту, Мше или Ребу. Это я называю моих хороших знакомых, недавно погребенных здесь…

- А сколько им было? – вырвалось у Ержи, но он тут же смущенно замолк.

- Тойт был пожилым, примерно ровесником Теше, который нам дверь открывал. Мше еще не было сорока. Хорошая была женщина, - задумчиво сказал Тошук. – А Реб был почти мальчишкой, шестнадцать лет. Не успел даже в отряде послужить. А так мечтал. Тренировался вместе с нашими спецназовцами. Те ему позволяли – славный был паренек, светлый такой. Всем нравился. Мы с ним столько о книгах проговорили! Представляете, к его возрасту уже всего Достоевского перечитал. Но потом какая-то инфекция – и сгорел за три дня.

- Может, грипп? – тихо спросил Ержи. – Я слышал, что если его не лечить, то можно и помереть. В Европе, говорят, раньше умирали.

- Может.

- Подумать только – ведь будь здесь лекарства, его могли бы спасти! – воскликнул Ержи. – Нет-нет, я все понимаю, я знаю, меня выдворят. Но я просто не могу это спокойно слушать!

Как ни странно, Тошук отреагировал совсем иначе, нежели раньше.

- Это естественно, что вам его жаль, - сказал он мягко. – Мне его тоже очень жаль. Но здесь считается, что его смерть была угодна богине Сабине. Ведь все так или иначе умрут. С точки зрения богини, порядок смертей не столь важен.

- Но ведь порядок смертей важен для живых, - не выдержав, сказал я. – Тойт был по местным меркам глубоким стариком. Его жизнь и так подходила к концу. Мша, хоть и не была старой, уже успела, наверное, вырастить детей. А жизнь Реба только-только начиналась. У него были родители, которые, наверное, мечтали увидеть его настоящим героем, умелым воином. А вместо этого он умер, и они даже не знают, где его кости…

Я умолк.

- Главная особенность сабинян – это величайшее смирение, - ответил Тошук. Мне показалось, что никогда до этого его голос не был таким тоскливым. – Я сам до конца не понимаю, как это возможно. А также – нужно ли это. Но факт, что это удивительное общество существует уже много лет и, вполне возможно, что без смирения оно бы не выжило.

- Тошук, простите за очередной цинизм, но, может, все дело в нежелании перенаселять страну? – робко спросил Ержи. – Если бы они завезли антибиотики и все такое прошлое, то люди перестали бы умирать раньше 80 лет. Но где бы они тогда всех разместили? Пришлось бы насильно выдворять часть народу во внешний мир. И как бы они решали, кого выгнать, а кого оставить?

- Наверняка и этот фактор принимается в расчет. Это печально, но высокая смертность – единственный способ существования замкнутого сообщества на ограниченной территории. А еще это единственный способ сохранить генетическое здоровье маленькой популяции – то есть путем отбраковки слабых. …Не подумайте, что мне очень нравится так говорить, - сказал он, повысив голос. - Я так же, как и вы, всегда считал, что мы – все-таки нечто более совершенное, чем животные. И помимо естественного отбора у нас есть еще и чувства.

- Чувства здесь, казалось бы, никто не отвергает, - продолжил он после паузы. – Родители Реба очень скорбели о его смерти. Так же, как и другие скорбят о своих умерших родных. Но, несмотря на огромную скорбь, которую просто не описать словами, они знают, что так было нужно. Вот только как можно сочетать в себе это, я и сам не представляю.

Мы надолго замолчали. Коридор сначала шел вниз, а затем снова стал ровным. Одновременно он стал загибаться влево. Наконец, я решился продолжить неприятную тему.

- Тошук, а где, с точки зрения сабинян, находятся души умерших? Если они никак не сопоставляются со своими останками, то где они? И зачем тогда нужно выкладывать в нишах скелеты?

- Кажется, нам с тобой случалось обсуждать культ Сабины. Я тогда говорил, и сейчас повторю, что всего не знаю. Вроде как Сабина – это некая свердуша, которая объединяет в себе души всех, кто здесь живет. Тоже самое касается материи: вся плоть Сабинянии и самих сабинян – это и есть Сабина. Вобщем-то, идеи не новы и свойственны как многим языческим культам, так и христианским ересям. Если я правильно понимаю, создатели нашего любимого фильма «Аватар» тоже имели в виду что-то подобное. По идее, такая концепция вообще освобождает от обязанностей как-то специально погребать умерших. При жизни человек – это каким-то образом обособленная часть общей души, Сабины. Может, это даже иллюзия обособленности, если истинное состояние – единство. Со смертью человека обособленность заканчивается, и его душа присоединяется к единой душе, а плоть, соответственно, растворяется в единой плоти.

- При этом Сабина не объемлет весь мир, - добавил я. – Как я понимаю, ее «мегатело» заканчивается стеной. Ну и душа, понятно, состоит только из «своих».

- Интересно, насколько глубоко под землю уходит ее тело? – спросил Ержи. Он чудо как быстро забывал пережитое смущение. – Но, сдается мне, что здесь мы еще внутри Сабины!

- Зачем же они все-таки погребают мертвых? – настаивал я.

- А знаешь, я думаю, это просто остатки прежней постхристианской традиции. - Тошук повернулся ко мне. - От нее трудно избавиться, как ни старайся: миновало ведь только три поколения. К тому же сабиняне все время соприкасаются с ней через интернет. Поэтому возникает противоречие. В культе останков, с точки зрения сабинянской веры, нет смысла. Но они все же почему-то не сваливают их в общую кучу и не дробят лопатами, что было бы логично, а аккуратно выкладывают в нишах. Хотя и безымянных.

Коридор продолжал изгибаться, и тут я увидел – точнее, сначала только почувствовал – что откуда-то слева в черную мглу вливается серая. Там наверняка был источник света. Темнота все больше разбавлялась, и вот вдалеке показалось маленькое белое пятнышко. Мы сразу прибавили шагу. Пятно становилось все больше, превращаясь в дверной проем, за которым было солнце, шелест листьев и звуки жизни. Солнечные лучи осветили стены коридора – здесь они уже не были такими сырыми. Мы потушили ставшие ненужными лампы.

- Уфф... Если честно, в какой-то момент я стал сомневаться, что мы отсюда выберемся! – воскликнул Ержи.

На сей раз он не шутил.

Глава 10. Первый бой

Вслед за Тошуком мы вышли через дверной проем – самый что ни есть обыкновенный. Люки, закомуфлированные под мшистые кочки, остались в прошлом. Мы оказались в большой комнате с земляным полом и каркасными стенами, затянутыми тряпками. Прямо напротив выхода пологи были подняты, и солнце – уже, впрочем, закатное – освещало работавших здесь людей. Слева стояли несколько станков – похоже, ткацких. Сидевшие за ними мужчины и женщины с ритмичным стуком поднимали и опускали планки, подбивая ряды полотна. Повернувшись к нам со своими всегдашними вежливыми улыбками, они тут же снова погрузились в работу. Кроме них, несколько человек занимались шитьем и вязанием. Я заметил, что мужчины здесь так же ловко управлялись с иголкой и вязальным крючком, что и женщины. Остальные чинили мелкую утварь – кто-то стучал молотком, выпрямляя помятый котелок, кто-то сверлил дырки в металле, быстро вращая колесико ручного сверла. Комната была наполнена стуком и гулом – не слишком, впрочем, громким. Среди работавших было много детей, и все они тоже казались очень занятыми. Опять-таки никто из них не обратил на нас особого внимания, словно появление внешних экскурсантов из подземного хода в это время дня было здесь в порядке вещей.

- Интересно, что нужно сделать, чтобы они хоть чему-нибудь удивились? – пробурчал Ержи.

- Давай не будем проверять, а? – усмехнулся я.

Мы вышли на улицу и увидели ту самую поляну, откуда до обеда уходили за ойтом. Комната, куда нас вывел тоннель, оказалась торцевой частью большого мужского дома. Странно, что я прежде не заметил, что сбоку там размещались мастерские. Правее дома дымились костры кухни. Там суетились несколько человек – видимо, готовили ужин. Среди них была и Кен, которая давеча отправила нас за травой. Заметив нас, она повернулась и приветливо помахала.