Сабинянские воины - Страница 38

Я смущенно повернулся к нему.

- Что ты хочешь этим сказать? В каком смысле специальный дом?

Ержи хихикнул.

- Ну, не в этом смысле, конечно. Тут все вполне благообразно. Я просто хотел сказать, что в данном случае гендерная сегрегация направлена вовсе не на то, чтобы заточить женщину в тюрьму, а наоборот, чтобы помочь ей быть ближе к мужчине. Смогли бы они так непринужденно веселиться, если бы ночевали в общем доме? Нет, это было бы неприлично. А тут – созданы все условия для любви!

Правда, именно любви я пока не заметил. В лучшем случае было похоже на юный флирт. Беседы других пар, особенно постарше, и вовсе напомнили мне свидания в женской тюрьме. Разве что и сами «заключенные», и их поклонники были слишком интеллигентны для тюремной публики. Так или иначе, пока все сводилось только к общению под окнами, внутрь никто не покушался залезть, разве что в шутку (ну да, Испания, «Дом Бернарды Альбы» все прочее).

- Похоже на дом свиданий, только без интима, - высказал мою мысль Ержи.

Я тревожно приложил палец к губам.

- Тише, могут услышать!

- Мужской дом есть, женский дом есть. Общий дом с разделенными половинами – есть, - продолжил Ержи шепотом. – Но должны же быть и семейные дома! Как-то же они заводят детей. Пишут же, что у них есть браки.

- Может быть, это специальный дом для добрачного общения, - зашептал я. – Например, тут парень может назначить свидание понравившейся девушке… Или девушка – парню. Ведь у них мало возможностей, так сказать, «погулять» вместе.

- Интересно, а старшие за ними тут присматривают? Ну, чтоб без всяких там шалостей до свадьбы?

Я осторожно выглянул из-за листвы.

- Похоже, они сами за собой отлично присматривают… Да тут и в возрасте люди есть! – удивленно воскликнул я, узнав одного мужчину со вчерашнего стойбища.

Ержи выглянул тоже.

- Ну да, точно, он стартовал вместе с нами… Кажется, его зовут Си. Или как-то так. Теперь понятно, куда так спешил. Да и все остальные. У них явно любовь, смотри.

Мужчина ухватился за бревно руками, пытаясь повиснуть на локте. Роста он был небольшого, а сил, чтобы подтянуться и выйти на руках, уже, видимо, недоставало. Им с подругой было, наверное, сильно за тридцать. Чтобы ему было удобней, она легла животом на перекрытие и наклонила голову. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Мы не видели, чтобы они целовались; лица их были серьезные и почти грустные, как у подростков в момент первой любви. Женщина лишь раз коснулась рукой плеча своего друга. Потом легонько провела пальцами по его курчавым волосам и, наконец, погладила щеку.

- Ей-богу, смотрят так, словно навсегда расстаются, - прошептал мне в ухо Ержи.

Но как можно навек расстаться в такой маленькой стране? Тем более было странно, что другие влюбленные, наоборот, веселым смехом возвещали о намерении не иначе как прожить вместе всю жизнь. Слева от нас с упоением флиртовали; справа с дальнего конца дома тоже доносилось хихиканье. Но немало было и таких же «тихих» пар.

- Э, смотри-ка – а я был неправ! – Ержи подбородком показал в левый конец длинного дома.

Я повернулся и успел заметить, как один из мужчин (видимо, тоже не самый юный, потому что это далось ему не без труда) вскарабкался на перекрытие и забрался в одну из комнаток. Занавески за его спиной тут же плотно задернулись – видимо, с помощью женщины, которая находилась внутри. Я подумал было, что в пуританской общине такое поведение смотрелось бы как минимум странно. Но нет: никто из его коллег по любовному общению даже не повернул головы.

- Выходит, тут и такое разрешено! – шептал Ержи. - М-да, неожиданная свобода нравов для коммунистической утопии… При том, что в быту они ведут себя как бесполые пионеры из СССР.

Я тоже был немало удивлен. Когда Ержи упомянул пионеров, мне сразу вспомнился роман «Мы» Замятина. Там жизнь героев тоже была устроена гиперрациональным образом, но именно поэтому в нее логично вписывался свободный секс. При этом к любви он не имел никакого отношения: целью было обеспечить лишь физическое здоровье граждан. При таком механистичном подходе кажущаяся половая распущенность не имела никакого отношения к свободомыслию, и поэтому общественным устоям не угрожала. Жители замятинского мира занимались сексом так же бездумно и бесчувственно, как ели и испражнялись. Может, и здесь воспроизведено что-то подобное? Но нет, я же своими глазами вижу чувства в глазах вот хотя бы этой пары. Более того, это первый пример негативных эмоций (если считать грусть негативной эмоцией), наблюдаемый мною за время пребывания здесь… А не связано ли это с тем, что я впервые подсматриваю за сабинянами тайком от них?

Ержи словно прочитал мои мысли. Правда, тот факт, что сабиняне умеют грустить, интересовал его в меньшей степени, нежели сексуальная свобода.

- Обрати внимание – при нас они ведут себя, как монахи. А втайне от нас у них тут целый дом свиданий организован. Интересно, что еще они делают, пока туристы их не видят? Может, пьют, курят, режутся в компьютерные игры…

- Ага, и играют на бирже. Тише, а то нас услышат!

Мужчина по имени Си вдруг подхватил котомку – я только сейчас заметил, что она лежала у его ног – и, взглянув в последний раз на подругу, быстро зашагал прочь. Женщина долго провожала его взглядом. Лишь когда он совсем исчез за деревьями, она медленно задвинула занавеску и скрылась. Выходит, они все-таки расставались? Может, они очень сильно любят друг друга, а его перебрасывают на два месяца к морю. А ее саму бездушные жрецы деспотично желают оставить здесь, потому что она, например – лучшая доярка Сабинянии. И несчастные влюбленные, повинуясь чувству долга, которое гораздо сильнее, чем внешние преграды, покорно страдают. Право, без этого чувства ни один из великолепных сюжетов вроде Ромео и Джульетты или Тристана и Изольды не мог бы существовать. Зато как сильно самоограничение распаляет пожар любви! Самостоятельно запретив себе счастье, человек становится сильнее и благороднее, обретает энергию, которая конвертируется в любовь еще большую…

На середине этих романтических рассуждений я вдруг запнулся, увидев человека, бредущего вдоль фасада дома в нашу сторону. Еще издали, когда я не мог разглядеть ни лица, ни фигуры, что-то в его облике показалось мне странным. Секунду спустя я понял, в чем дело. Он был в нашей одежде – то есть в одежде из внешнего мира. Джинсы, футболка, рюкзак за спиной… Но ведь мы с Ержи здесь одни, остальные экскурсанты остались на другом стойбище… И в следующий миг я узнал его. Тошук! Он шел медленно и устало, глядя себе под ноги. Влюбленные и флиртующие пары не обращали на него никакого внимания. Да и сам он, казалось, не замечал ничего вокруг. Однако, проходя мимо нашего убежища, он вдруг резко повернулся и взглянул прямо на меня. Я был уверен, что он не видит нас за гущей листвы, однако замер на месте от жгучего стыда. Ержи тоже затаил дыхание. Но не прошло и пары секунд, как Тошук отвернулся и прошел мимо.

- Вот черт. Нас застукали. Теперь точно выгонят! – Ержи не на шутку встревожился. – Слушай, надо с ним поговорить. – И он рванулся в чащу, не случая моих бессвязных возражений. – Надо перехватить его, пока он не расскажет все своим. А то я уже сегодня дважды провинился. Второй раз вряд ли простят. И тебя заодно выгонят. Нет, надо обязательно поговорить!

Глава 9. Пещерное кладбище

Ержи предполагал, что Тошук пойдет по какой-то неизвестной нам тропинке, ведущей к лагерю, и решил, что если побежать лесом, а потом резко свернуть налево, то можно будет выскочить ему наперерез. Но он не учел непредсказуемости здешних троп. А к тому же – совершенной непроходимости лиственного леса. Полянка с ойтом была еще относительно вытоптана – видимо, его здесь часто собирали – но, стоило нам сойти с нее, как мы углубились в непреодолимый бурелом и хитросплетение веток. Пытаясь обойти поваленные деревья и выпутаться из кустов, мы несколько раз сворачивали, в результате чего через пять минут совершенно потеряли направление. И вдобавок выбились из сил.