Сабинянские воины - Страница 34
- Ну, может, нам просто нравится двигаться? – усмехнулся Треххвостый. – У вас вот есть фитнес, всякие там марафонские забеги. Может, мы тоже хотим держать себя в форме? С другой стороны, специальные занятия физкультурой в традиционной земледельческой коммуне смотрелись бы странно. Вот мы и придумали, как все время тренироваться, при этом не нарушая законов жанра… А если серьезно, то планирование, о котором ты говоришь (я, кстати, видел твою схему нашей экономики – идея интересная), нужно, когда людьми необходимо управлять. Например, когда сообщество очень большое. Но нас достаточно мало для того, чтоб мы безо всякого плана чувствовали общие потребности, как свои собственные.
- То есть ты чувствуешь, что и куда нужно нести, чего и где не хватает, где нужна твоя помощь?
- Не только я. Все мы.
- Ты хочешь сказать, что у вас что-то вроде телепатической связи друг с другом?
- Конечно, если ты исследуешь этот вопрос и откроешь у нас телепатию, я не стану тебе мешать, - рассмеялся Треххвостый. – Но мне кажется, это предположение, э-э… излишне. Вот, например, ваша обычная семья. Она же функционирует без какого-то специального плана, верно? Надо пойти в магазин – кто-то собирается и идет. Надо починить крышу – и тот, кто способен это сделать, одевается и лезет на крышу. А почему нельзя реализовать это в сообществе побольше?
- Во-первых, потому, что в семье все связаны родственными узами, и поэтому чувствуют потребность заботится друг о друге. А во-вторых, потому, что в маленьком коллективе договориться между собой проще, чем в большом. Опыт коммунистических проектов это показал. Правда, у вас тут тоже должно быть много родственников… Но все равно, две тысячи человек – это количество, при котором предел стихийной договороспособности давно пройден. Дальше – только нормирование, законы и предписания.
- Ну, тут я уж и не знаю, как тебе возразить, - комично вздохнул Треххвостый. – Ты совершенно убедительно доказал мне, что нас не существует!
- Я лишь показал, что у вас должны быть постоянные нестыковки и ошибки, потому как вы действуете без плана.
- Должно быть, они и есть. Но мы их оперативно исправляем, потому что быстро бегаем!
Тут Трехвостый отвлекся, оглянувшись назад. Оттуда слышались голоса; похоже, там требовалась его помощь. Один из носильщиков жердей, хоть крепился изо всех сил, но уже выбивался из общего ритма. Короткий обмен пощелкиваниями языком – и вот четверка уже остановилась, опустила ношу на землю, и Треххвостый накинул лямку вместо уставшего товарища. Тот, кого он сменил, был совсем юный худосочный парнишка, лет шестнадцати, стриженный в кружок. Он с измученным видом сразу же опустился на землю, чтобы хоть чуть-чуть передохнуть. Его лицо при этом не выражало ни досады, ни сожаления, ни стыда – ничего из того, что по идее должен был бы чувствовать член мужского коллектива в подобной ситуации. Как раненый муравей, чью оброненную ношу подхватили другие, паренек демонстрировал полную покорность судьбе. Невольно я снова задумался о бедности здешних эмоций. Даже Треххвостый и тот выражал больше чувств, когда дружески хлопнул парня по плечу, прежде чем двинуться дальше. Или, может, они просто умеют мастерски их скрывать? Опять-таки – возьмем средневековую японскую традицию. Все упражнялись в сокрытии своих чувств, но ведь чувств-то от этого не становилось меньше… Или становилось?
Оставшись в одиночестве, я оглянулся по сторонам. Мы определено поднимались все выше. Либо путь к морю лежал через гору, либо мы должны были прежде зайти еще куда-то. Мы шли над зоной леса. Купы деревьев темнели внизу, а вокруг нас расстилались изумрудные лужайки с цветущими кустами. То и дело тропу пересекали переливчатыми ленточками ручейки. Всюду были рассыпаны яркие цветы. Жаль, я не знал названия ни одного из них, кроме разве ярко-синего – горечавки, которую мы встречали вчера. Снежно-белые крупные звезды – может, это анемоны? А еще розовые, малиновые, желтые, фиолетовые, всех форм и размеров. Картинка походила на пейзажи из фильмов в жанре фэнтези: где-то в таких горах должны обитать всевозможные эльфы и сказочные принцессы (пока, конечно, в их жизни не случились необходимые по сюжету неприятные события). Если бы не дивные ароматы, да если бы не моя усталость пот тяжкой ношей, которая как нельзя лучше давала почувствовать реальность происходящего, я бы поверил, что вижу сказочный сон. Но это был не сон – это была Сабиняния, и я был внутри нее. Я чувствовал запах своего пота и слышал свое тяжелое дыхание, и впереди и сзади меня шагали (уже гораздо медленнее, чем в начале пути) мои спутники.
Оглянувшись, я заметил шагах в пяти от себя Ержи. Он шел, слегка согнувшись, лицо его было раскрасневшимся и мокрым от испарины. И все же он нашел силы, чтобы поднять руку и помахать мне. Солнце выкатилось в зенит, и утреннюю прохладу сменил полуденный зной. Хоть мы поднялись достаточно высоко – за лесом уже было видно море – ветра не было, и солнце припекало. Я обратил внимание, что все бывшие с нами женщины уже идут без поклажи. Их котомки перекочевали на мужские плечи или в руки: мужчины несли их, взявшись за лямки попарно. Особенно сильно устали носильщики жердей, хотя под каждой лямкой уже не раз сменились спины, тащившие ее. Я ждал если не команды, то хотя бы предложения остановиться на привал. Но тщетно: тяжело дышавшая процессия продолжала медленно тащиться по тропе. Догадавшись, что гордые и мужественные сабиняне лучше умрут, чем выскажут что-нибудь подобное, я уже готов был взять роль «слабого звена» на себя, как вдруг весь караван внезапно остановился. Носильщики разом принялись освобождаться от груза. Ей-богу, никакого указания я не слышал: за истекшие сутки мой слух уже научился отличать своеобразные звуки сабинянского языка. Ни Треххвостый, ни кто-то другой ничего не говорили. Оставался один вариант: именно в этом месте на маршруте предполагалось делать остановку.
Большинство путников уселись или легли на траву; лишь Треххвостый с коллегами-спецназовцами, немного переведя дух, заставил себя принять вертикальное положение. Видимо, несмотря на его самоподшучивание, неписанный кодекс чести действительно обязывал солдат все время демонстрировать жизнестойкость. Я решил не отставать от них, и немедленно принести какую-нибудь пользу обществу.
- Может, мне развести костер? – нерешительно обратился я к Двукосому, который прохаживался рядом, разминая руки и ноги. – Если у нас найдется котелок, то наберем из ручья воды и вскипятим чай… из каких-нибудь трав, как вы любите.
- Нет, что ты, здесь нельзя. Если бы мы делали костры во всех понравившихся местах, у нас бы вскоре вся трава была выжжена. Кострища у нас только на стойбищах. Ну да ничего, к обеду дойдем! Будет там и еда, и чай, - ободрительно улыбнулся он.
Ну надо же, как это я сам не догадался. Это же природоохранная классика всего мира – не выжигать землю кострами. За всеми впечатлениями я и забыл, что забота об окружающей среде здесь стоит на первом месте. Именно ради нее приносятся все эти многочисленные жертвы вроде тяжелого труда и спартанских условий жизни. Впрочем, сейчас они не выглядели особенно мучительными: было жарко, горячее питье не требовалось, и мои спутники с наслаждением прильнули к ручейку, который, видимо, и сделал эту живописную лужайку постоянным местом привалов. Трава вокруг не была вытоптана, что можно было ожидать от стояночного пункта, а вдоль ручья шла ложбина, густо заросшая малиной. Кусты были усыпаны крупными пунцовыми ягодами. Стараясь ступать осторожно, чтобы не растоптать побеги, но и не поцарапаться колючками, люди с удовольствием лакомились. Но они не набрасывались, а ели медленно и вдумчиво, словно боясь кому-то помешать. Солдаты и тут, очевидно, решили подвергнуть себя испытаниям, потому что почти не притрагивались к малине. Стоя посреди поляны, они с улыбками о чем-то переговаривались. Треххвостый и Двукосый взяли лишь по одной ягоде, будто желая удостовериться, что это точно съедобно и «гражданским» ничего не угрожает. Было ли их стремление к самоограничению общим порывом, или одна часть подчинялась правилам, установленным другой частью – трудно было сказать. Однако я заметил, что самый юный солдат, тот, что не выдержал ноши, поедал в сторонке ягоды с большим аппетитом, успевая параллельно перешучиваться с девушками, с которыми делил урожайное место. Я с тревогой ожидал, что старшие, особенно Треххвостый, выразят свое недовольство по поводу столь «немужского» поведения. Но нет: они, хотя и заметили его невинную слабость, но лишь посмеивались, незаметно показывая на него.