Сабинянские воины - Страница 27

- Не помню, чтоб я говорил именно это, - машинально вымолвил я. – Про плантации – определенно из кого-то другого. Впрочем, неважно. Ну, и? На самом деле все по-другому?

- Понимаешь, они не ощущают себя в рабстве, вот что самое главное! Они знают, что их труд – общая необходимость. Там, где сейчас работает ее муж, нужно много сильных рук. Здесь справятся и женщины, а вот там… Я точно не скажу, но, кажется, они там ловят в море рыбу. Может, они как раз с того стойбища, откуда были те люди, с которыми мы шли вместе по тропе? Я не поняла. Ну, вобщем, его отправили туда, а ее – сюда. Зато тут много свежих овощей, а это полезно для детей. Они очень любят друг друга и все время друг о друге думают. И знаешь, как они бывают счастливы, когда встречаются! Думаю, это такой взрыв чувств, как бывает в первый раз. Представляешь – каждый раз, как в первый? Много ли людей в нашем мире могут о таком мечтать?

- Да, конечно. Разлука подогревает чувства. Когда люди ограничивают выпуск эмоций, они накапливаются, и потом получается взрыв. Если жрецы это специально устроили, то идея хорошая. А у остальных мужья и жены тоже где-то далеко?

- Видимо, да, но я их подробно не расспрашивала.

С котлами и масляной лампой мы сходили к ручью, где все как следует выполоскали. Там нас разыскала одна из женских фигур в покрывале – эти библейские одеяния делали их похожими друг на друга – и оказалось, что та самая Сэн, которая вдохновила нас на беседу о любви. Лампа, которую она держала в руке, высветил очень миловидное итальянское лицо с темными глазами и веселыми черными кудряшками – они выбивались из-под покрывала. Положив руку на плечо Йоки, как старая знакомая, она произнесла что-то по-немецки или по-голландски – я не разобрал. Выходит, Йоки происходит откуда-то из зоны германо-скандинавских языков. Надо же, ни за что бы не подумал. Во всяком случае, для немки она очень живая и… чересчур симпатичная.

Обменявшись несколькими фразами с Йоки, Сэн обратилась ко мне на моем языке:

- Должно быть, вы устали. Предлагаю пойти спать. Я покажу, где вам устроиться. Не беспокойтесь, с мытьем мы сами закончим, - улыбнулась она.

За день я уже достаточно понаблюдал местных полиглотов, однако невольно снова вздрогнул. Впрочем, слушать родную речь было приятно. Взяв свою лампу, мы двинулись за Сэн к дому. В темноте он казался бесформенным соединением жердей, шкур и холстины. Подойдя вплотную, я обнаружил, что у него было очень много входов. Они располагались почти через каждые два метра и имели различную архитектуру: либо это были вполне привычные дверные рамы, обтянутые шкурами или тряпками (разве что меньше раза в два, и для попадания внутрь нужно было на полметра поднимать ногу), либо представляли из себя просто отверстия, закрытые пологом или «трубой» из ткани, стянутой шнурками наподобие колбасных хвостиков.

Сэн подвела нас к месту в холщовой стене, где я уж никак не заподозрил бы существования двери. Но она подняла полог, и за ним оказался проход в большую темную нору, освещенную где-то в глубине.

- Вам сюда, - гостеприимно сказала она. – Йоки мы положим в женскую половину. …Отхожее место – вон там, за большим вязом. Сейчас его не видно, но туда тропинка ведет.

Я поблагодарил, и девушки удалились. Расположение мужского отхожего места я уже неплохо изучил при свете дня, только ходил я туда по другой тропинке. Решив сразу сделать все необходимые приготовления перед сном, я направился прямо к вязу. Выглядело оно более чем буднично и состояло из двух «отсеков»: деревянной будочки для самых интимных отправлений и ямы продолговатой формы, около которой можно было справлять нужду коллективно. Я надеялся, что в такой час смогу рассчитывать на одиночество, но нет: не успел я застегнуть штаны, как из леса – со стороны, противоположной дому и огородам – послышался шорох веток. Я подумал было, не стоит ли мне испугаться появлению дикого зверя, однако вслед за шорохом раздались человеческие шаги, и в круг света моей лампы вошел Ержи. Учащенное дыхание и солоноватый запах табачного перегара безошибочно показывали, чем он занимался в лесу. Я укоризненно покачал головой, но, очевидно, в темноте это было не слишком заметно.

- Ты нарушаешь правила, - сказал я. – Дело, конечно, твое, но…

- Знаю, знаю, - отмахнулся Ержи, расстегивая ширинку. – Но есть правила разумные, а есть – абсурдные. Кому я мешаю? Никто из них и не догадается, что я немного покурил в лесу. Окурок я закопал, так что мусора не оставил…

- Но ведь ты согласился с условиями поездки, в том числе абсурдными. Зачем же соглашался?

- Сам знаешь, зачем – мне было любопытно сюда попасть. Но исполнять идиотские запреты ради принципа я не буду. Я пока не готов бросить курить. Я никому не мешаю, не оскорбляю ничьих чувств. Я наношу вред только себе. А кому до этого есть дело?

Я придерживался иного мнения по данному вопросу, но высказать его не удалось: Ержи застегнулся и быстро зашагал к дому, даже не дождавшись моей лампы. Я вздохнул и поплелся следом. У самой «стены» Ержи замешкался – видимо, не мог найти место входа. Я и сам не сразу определил, за какой складкой холщовой поверхности находится нужная дыра. Наконец, мы ее разыскали. В соседние отверстия тоже влезали люди, но почти не производили при этом звуков. Проникнув внутрь, моя лампа осветила небольшое пространство, размером примерно два на два метра, ограниченное висячими холщовыми перегородками до земли. Судя по слабым шорохам, доносившимся из-за них, и блуждающим кое-где световым пятнам, такие же «комнаты» окружали нас справа и слева. За перегородкой, висящей напротив входа, время от времени слышались осторожные шаги босых ног и проплывали золотистые круги от ламп. Видимо, там проходил коридор между рядами спальных отсеков. Сколько всего было этих рядов и сколько, соответственно, коридоров пролегало между ними, сложно было представить: у меня были очень туманные представления о конфигурации этого странного жилища. Самое близкое сравнение, которое приходило в голову – это отделенные занавесками «боксы» в старинных больницах. Во всяком случае, так их показывают в исторических фильмах. Там по коридорам неслышно бродили монашенки-сестры милосердия. Здесь неслышно бродили жильцы, и я лишний раз подивился сабинянской железной дисциплине. В нашем мире трудно было бы надеяться, чтобы в огромной многокомнатной палатке на пятьдесят человек все бы так трепетно уважали сон друг друга. Но люди ступали мягко, как кошки, почти не переговаривались и старались как можно скорее занять свои места. Иногда свет ламп обозначал тени в длинных покрывалах, и я опять вспомнил о старой живописи. На сей раз о Рембрандте.

Взглянув на пол, я увидел, что почти все пространство пола занимали тряпичные тюфяки, набитые, видимо, сухой травой. В углу возвышались стопка уже знакомых узорчатых покрывал, а еще лежали довольно толстые шерстяные одеяла. Выбрав несколько предметов, мы быстро соорудили себе каждый по уютному гнездышку. Я положил под голову собственную кофту. Ержи скатал подушку из покрывала. Мы расположились по обеим сторонам «бокса»: посередине оставалось пространство, которого хватило бы еще на одно лежачее место.

- Скорее всего, еще кого-нибудь подселят, - шепотом сказал Ержи. – Вряд ли они могут позволить себе такую роскошь, как комфорт.

Я задул лампу и лег на спину. В темноте блуждающие световые всполохи за занавесками стали заметнее. Они двигались беззвучно, как в немом кино.

- Как роботы, - заметил Ержи. – Делают только то, что правильно и разумно. Даже не по себе становится.

Хотя я сам давеча высказывал Хобу те же самые мысли, сейчас я счел своим долгом возразить.

- Зато у нас все делают, что хотят. В таких условиях нам бы точно спокойно поспать не дали, – шепотом сказал я. – Пришлось бы взывать о помощи к коменданту общежития или к проводнику вагона. А тут – каждый сам себе комендант. Честный и справедливый. Что в данном случае неплохо.

- В данном – пожалуй, да. Но в остальных случаях – как-то странно.