Рыцари темного леса - Страница 10

Прошло пятнадцать дней с тех пор, как он в последний раз пополнял запас соли, крепкой браги и овса. Травы на лугах полно, но от диких зверей надежнее спасаться на коне, который ест овес. Городишко, где он покупал припасы, был маленький – каких-нибудь шестнадцать домишек, кузня и житница, а цены оказались вдвое выше ожидаемых. Мананнан заплатил, сколько требовалось, и устроился на ночлег за городом, на поляне у ручья.

Было жарко, и он немилосердно потел под своим шлемом. Откупорив бутыль с брагой, он выпил, и ему в который раз вспомнился ужас, испытанный в детстве. Он залез тогда на сухое дерево и перебирался с одной стороны ствола на другую, но сук под ним подломился, и он рухнул прямо в прогнивший изнутри ствол, угодив ногами в муравейник. Руки его оказались прижаты к бокам, и он застрял в дереве, как в узком стоячем гробу. Он стал кричать, но до дому было далеко, а он никому не сказал, куда идет. Муравьи, взбираясь вверх по его ногам, сновали по лицу, забирались в глаза и уши – а когда он кричал, то и в рот. С прижатыми к телу руками он не мог вылезти и ждал час за часом, пока его наконец не услышал лесник. Шестеро человек трудились еще час, чтобы вытащить его на волю. С того дня он стал избегать тесных, замкнутых мест. Пережитый ужас не оставил его и в зрелые годы.

Когда перед ним разверзлись черные врата, этот кошмар снова ожил в его памяти, захлестнув Мананнана волной страха.

Теперь он снова оказался в плену – на этот раз у серебристого колпака, намертво прикрепленного к стальному вороту его доспехов. И пот, щиплющий кожу головы, напоминает ему о тех муравьях. Он снова припал к бутылке.

Куда же девался Оллатаир? Мананнан постоянно сверялся с камнем на эфесе своего меча, но тот не давал ему никакой надежды. Камень отзовется, лишь когда Оружейник окажется не далее как в дне езды от него.

Будь ты проклят, колдун! Где ты?

Все шесть лет изгнания, которое он сам на себя навлек, Мананнан жадно прислушивался к новостям из дома, но они в основном касались нового короля, Ахака, только что одержавшего победу в Фоморианской войне. Король встретил распад империи с редким присутствием духа, заключив договоры со всеми прежними владениями Габалы. Но рыцари стали легендой, а об Оружейнике не было ни слуху ни духу. Быть может, тот передумал и отправился за ворота вместе с Самильданахом? В ту страшную ночь собрался густой туман – он-то и помог Мананнану ускользнуть незамеченным.

Но нет – Оллатаир говорил, что должен остаться, чтобы открыть врата, когда зло будет побеждено. Он сказал, что будет ждать пять дней – но где он может быть шесть лет спустя?

Мананнан сидел, прислонясь спиной к толстому дубу, и пил, а потом запел непристойную песню, которую выучил, служа наемником далеко на востоке. Песня была хорошая – про женщину, имевшую мужа и двух любовников, и про уловки, на которые она пускалась, чтобы они не встретились. Последний куплет он забыл. Конь ушел от него, чтобы попастись у ручья.

– Что за радость петь для себя одного, даже в таком красивом месте, – сказал бывший рыцарь. – Поди сюда, Каун, я тебе овса дам.

Конь, подняв серую голову, посмотрел на него.

– Я не пьян, просто весел. Это большая разница, хотя коню ее, конечно, не понять. – Мананнан хотел встать, но запутался в собственных ножнах. Он снял их, кинул на траву и поднялся. – Видишь, я держусь на ногах.

– Гляньте-ка, ребята – он и впрямь держится.

Бывший рыцарь обернулся и увидел четверых человек – трех бородатых и одного юнца лет пятнадцати.

– Добро пожаловать, господа. Не хотите ли выпить?

– Очень даже хотим. От денег и хорошего коня мы тоже не откажемся.

Бывший рыцарь снова плюхнулся наземь и осклабился.

– Конь у меня только один, и он не продается.

– Да мы, сударь мой, и не собирались его покупать, – сказал тот же плечистый бородач.

– Понимаю – но увести его вам тоже не удастся. Убирайтесь-ка прочь.

– Так говорить невежливо, сударь, и притом опасно. Поглядите: нас четверо, мы все при оружии и трезвее трезвого.

– Я предлагал вам выпить. – Мананнан вынул меч из ножен и встал, держась за дуб. – Предупреждаю вас, – заплетающимся языком выговорил он, – я рыцарь Габалы. Сойтись со мной в бою – значит умереть.

– Вот диво-то, ребята – рыцарь Габалы, ни больше ни меньше! Странно только, что доспехов на нем нет, кроме этого помятого шлема. А еще страннее, что он пьян. Не хочу сомневаться в ваших словах, сударь, но разве в вашем ордене крепкие напитки не запрещены?

– Запрещены, – подтвердил бывший рыцарь. – Мы были… – Он запнулся в поисках нужного слова.

– Чисты? – подсказал бородач.

– Вот-вот! Чисты. Благородны. – Мананнан засмеялся. – Прямо как боги! И гордые были. Да. Теперь-то никого не осталось. – Он махнул рукой. – Ушли сражаться с повелителем демонов.

– А вы как же, сударь?

– Я… испугался черных врат. Оллатаир открыл их, а я не смог в них войти. Что-то внутри… защелкнулось и не пустило. Мы все сидели на конях и ждали, и вот врата открылись. Все остальные, Эдрин, Патеус, въехали в них, а я нет. Я остался.

– Стало быть, вы, уж не обессудьте за прямоту, сударь – трус?

– Так и есть. Я – трусливый рыцарь. Но теперь это уже не причиняет мне такой боли, как прежде. Вы уверены, что не хотите выпить со мной?

– Нет, спасибо. Однако мы избавим вас от коня и кошелька.

– Право же, лучше не пытайтесь. Мы знакомы совсем недолго, но вы пришлись мне по душе.

– Убейте его. – Трое, достав ножи, бросились на Мананнана, а сам вожак направился к коню. Бывший рыцарь повернул кисть, и его меч со свистом описал дугу, сверкнув на солнце. Первый грабитель попытался остановиться, но опоздал, и меч рассек ему яремную жилу и разрубил ключицу до самых легких. Он умер еще до того, как упал. Обратный удар клинка вспорол живот второму – этот еще успел крикнуть. Юноша, зашедший рыцарю за спину, прыгнул на него с ножом. Мананнан, не оборачиваясь, припал на одно колено и нанес мечом колющий удар назад, пропустив его между своей правой рукой и боком. Парень заметил опасность лишь в самый последний миг, и меч вошел ему в грудь, пронзив сердце.

Бывший рыцарь вытащил клинок и встал. Весь бой занял несколько мгновений. Вожак, подойдя к Кауну, схватил его под уздцы, но жеребец встал на дыбы и так залепил передними копытами в лицо разбойнику, что тот отлетел и брякнулся наземь. На него упала тень, и вожак поднял глаза.

– Ты совершил глупость, и твои друзья за нее поплатились.

Разбойник привстал на колени, глядя расширенными от изумления глазами на своих мертвых сподвижников.

– Сын мой! – вскричал он и, спотыкаясь, побежал к мальчику. – Ты убил моего сына! – Прижав на миг к груди мертвое тело, он встал и вынул свой нож. Мананнан молчал, зная, что слова тут не помогут. С душераздирающим воплем разбойник кинулся на него.

Меч еще раз пропел свою песню, и протрезвевший бывший рыцарь сел на коня.

– Поехали, Каун, это место утратило свою прелесть.

С того самого дня он и стал избегать городов, селений и уединенных хуторов. Так он доехал до Мактийского герцогства. Если Оллатаир и существует где-то, то он должен быть здесь, у себя на родине. Бывший рыцарь достал меч и, глядя на рубин в его эфесе, прошептал:

– Оллатаир. – Камень загорелся, и в его глубине Мананнан увидел стоящего у колодца Оружейника.

К нему приближались вооруженные люди, и их мечи сверкали серебром при луне.

– Нет! – крикнул бывший рыцарь, и образ в камне померк.

Эррин вышел из ванны и надел толстый халат, поданный ему Убадаем. Весь лоснящийся от горячей воды, он подошел к окну и вдохнул свежий ночной воздух. Убадай принес хозяину разбавленного вина, но Эррин отстранил кубок.

– Сегодня я пить не буду.

– Беспокоишься о чем-то, господин?

– Почему ты остаешься у меня, Убадай? Я дал тебе вольную два года назад, и ты мог бы отправиться куда хочешь – обратно в степи, или за море в Цитаэрон, или на восток. Почему ты остался?