Рыцари Эволюции (СИ) - Страница 44

Сэт смотрел на неё в сером свете и чувствовал, как в нём подымается то, что подымалось всегда в такие минуты, — старый, детдомовский инстинкт: убрать себя, отступить, сделать так, чтоб из-за него ей не пришлось выбирать. Проиграть ей нарочно, если их сведут, уступить, уйти в тень, как он уходил всю жизнь, потому что в тени никому не делаешь больно.

И он почти сказал это — «я тебе уступлю, если нас сведут», — но вовремя вспомнил её же слова, сказанные на этом самом круге: решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты. Не забирай у меня выбор.

— Я не уступлю тебе, — сказал он вместо этого, тихо, и сам удивился, как трудно дались эти слова и как правильно они легли. — Если нас сведёт сетка — я буду драться с тобой всерьёз. Не из гордости. Из уважения. Ты сказала однажды: не жалей меня в бою, иначе уйду. Так вот и я тебе говорю то же. Не хочу, чтоб ты дошла до вершины потому, что я тебе поддался. Хочу, чтоб ты дошла потому, что ты лучше. А если лучше окажусь я — значит, так тому и быть, и пусть Дзёген видит, что и тогда ты выходила биться сама, а не сокровищем напоказ. — Он перевёл дух. — Я не поступлюсь собой, Лисса. Хватит. Я всю жизнь поступался. Из-за этого и был никем. Я останусь. И на арене останусь. Даже против тебя.

Лисса смотрела на него долго, и в холодных её глазах медленно гасла больная злость, сменяясь тёплой, беззащитной открытостью, что согрела его сильнее рассвета.

— Знаешь, — сказала она наконец, тихо, — а ведь это и есть то, чему я у тебя выучилась. Не скорости. Не чтению. Вот этому. Не поступаться собой. — Она усмехнулась, и усмешка вышла настоящей. — Дзёген думает, ты научил меня хотеть. Дурак мой старый наставник. Ты научил меня стоять на своём. — Она шагнула к нему и, как тогда, в F7, прижалась лбом к его лбу, осторожно, надолго, и они застыли так в сером свете над оловянной водой, наследница старой крови и наследник проклятой, и впереди у обоих была одна сетка на двоих, и один турнир, и одна арена, где каждому предстояло доказать, что выбор, сделанный вопреки крови, дороже всего, что кровь сулит.

С Дэном Сэт всё-таки поговорил — раз, коротко, и не так, как ждали все.

Он подкараулил его не в тёмном переходе, а средь бела дня, при свидетелях, на виду у половины курса, — и Дэн, увидев приближающегося огненосца, побелел и попятился, ища глазами, куда бежать, потому что после подвала боялся Сэта животным страхом.

— Не бойся, — сказал Сэт ровно, остановившись на безопасном для Дэна расстоянии. — Я тебя не трону. Я знаю, что ты донёс на Лиссу в клан. Судзу всё просчитала. Я мог бы тебя за это наказать. Мог бы пойти к комитету, к кураторам, к Чджа. Мог бы, если совсем по-вашему, подстеречь в подвале, как ты меня. — Он помолчал, и Дэн под его спокойным взглядом сжался. — Но я не буду. Знаешь, почему? Не из доброты. Из того же расчёта, что и Джеймс. — Сэт чуть усмехнулся, и от этой усмешки Дэну стало хуже, чем от угрозы. — Ты хотел через Лиссу подставить меня под мой же гнев. Хотел, чтоб я кинулся мстить и сам себя погубил. Так вот: не дождёшься. Я не кинусь. Я выйду на арену, и Лисса выйдет, и мы оба пройдём твою подлость насквозь, и твой донос обернётся ничем — наследница докажет своё право при всех, на той самой сетке, куда ты её загнал. А ты будешь смотреть с трибуны, как из твоей пакости вышел триумф. Вот моя месть, Дэн. Я заставлю тебя смотреть, как ты проиграл, помогая нам. Живи с этим.

И ушёл, не оглядываясь, оставив Дэна посреди двора белым и пустым, под взглядами курса, — и это, Сэт знал, было унизительнее любых побоев: его пощадили на глазах у всех, его сочли не стоящим даже гнева.

В одну из ночей перед турниром Сэт едва не открыл «Завещание». Каморка к ночи выстыла, от бетонной стены у койки тянуло холодом — тем самым, знакомым ещё по Дому.

Книга лежала под койкой, тёплая даже сквозь доски, и в этом стылом углу её тепло было единственным. Она звала — не словами, тем слабым течением, что он научился чувствовать. Завтра арена — завтра Джеймс, чужие даны, мастера, вся сетка, ведущая к нему и к Лиссе. Один урок Учителя — последний, лишний, тайный — мог дать перевес, какого не дадут ни Чджа, ни Лисса, ни Судзу. Один урок. Что такое один урок против целого турнира, против свободы Лиссы, против всего, что завтра решится.

Сэт протянул руку под койку, и пальцы коснулись тёплой кожи, спирали, уходящей внутрь. Книга качнулась навстречу, как качается к смотрящему огонь.

И тогда чужая память, натёкшая в него за эти недели, шевельнулась сама, без всякой книги, и показала — ясно, против воли — лицо женщины с тёмными волосами над колыбелью, и Сэт вдруг понял с холодной несомненностью, что это не его мать, которой он не знал, а чья-то ещё, давняя, двухсотлетней давности, и что он помнит её любовь и её смерть как свои, хотя не имеет на них права. Ещё урок — и таких лиц станет больше. Ещё урок — и однажды он не сумеет отличить, где кончается приютыш Миккон и начинается тот, чьё имя стоит на обложке. Бери только то, без чего не выживешь, сказал Учитель. Не больше. Каждый лишний урок — это я, вытесняющий тебя.

Сэт отдёрнул руку.

— Нет, — сказал он вслух, в темноту, и спящий в груди шевельнулся, будто услышав. — На турнир я выйду собой. Тем, что есть. Со-даном, который сам взял свою ступень, с тем, чему научили Чджа и Лисса, с управляемым огнём, которого мне хватит. Если этого мало, чтоб победить, — пусть так. Лучше проиграть собой, чем выиграть, перестав быть. Лисса права. Я дороже силы. Хотя бы для себя самого — дороже.

Он задвинул книгу глубже под койку, отвернулся к стене и впервые за много ночей уснул быстро и без снов — будто, отказавшись брать чужое, отвоевал себе одну спокойную ночь, свою собственную, ничью больше.

Турнир открыли через два дня.

Большую арену — виртуальный Колизей, о котором маленький Сэт грезил по ночам у латаного экрана, — развернули в полную мощь: огромная чаша под куполом, незримые системы против увечий, дополненная реальность, трибуны, полные всей Академии, кураторы на возвышении. Сэт стоял в проходе для бойцов, в простом тренировочном комбезе, без клановых цветов, без вассалов за спиной, и смотрел на эту чашу, и под рёбрами у него мешались страх и то давнее, детское, безнадёжное обожание, с каким он смотрел на арену из холодного Дома, не смея и мечтать, что однажды выйдет на песок сам.

Странно было стоять здесь во плоти. Маленький Сэт знал эту чашу наизусть — по ночным трансляциям, по дрожащей картинке латаного экрана, по которой учился читать чужие бои. Он знал, где сходятся лучи прожекторов, как гудит трибуна перед выходом маяков-Рыцарей, как ложится свет на привозной белый песок. Он грезил этой ареной так, как другие дети грезят домом и семьёй, — потому что у него не было ни дома, ни семьи, а арена была, далёкая, чужая, недостижимая, и оттого безопасная для мечты. И вот он стоял в проходе, и песок был настоящий, и гул был настоящий, и недостижимое сделалось таким близким. От этого кружилась голова сильнее, чем от любого огня.

Он вышел не один — рядом, в проходе, толклись свои: Токей с сумкой целителя через плечо, готовый латать его между раундами, Судзу с планшетом, уже считающая сетку, соперников, баллы, Лук, белый, дрожащий, но пришедший, потому что обещал выйти и проиграть стоя, Юки, тихая, цепкая, держащая Сэта за рукав, как держала когда-то за руку на грязном бетоне подвала. Не вассалы. Гораздо лучше вассалов. Свои.

А на дальней стороне чаши, в проходе для клановых, среди цветов и свиты, стояла Лисса — в полном облачении Наоке, прямая, собранная, отсчитанная, и рядом с ней стоял Хидэо — рослый, гладкий, застёгнутый на все крючки церемониальных цветов. Сэт мазнул по нему взглядом-картой и не нашёл, за что зацепиться: течение сильное, ровное и пустоватое, как у того, кого ни разу всерьёз не гнули. Жених. И сухой усталый Дзёген, приехавший смотреть, добудет ли его сокровище право не быть сокровищем. Лисса не взглянула на Сэта — нельзя было, при клане, при всех. Но Сэт увидел нутром, как испуганно и упрямо бьётся её отсчитанное сердце, и понял: она тоже грезила этой ареной, только с другой стороны, из долинного замка, где её гоняли с трёх лет, — и для неё сегодняшний день был не меньшей развилкой, чем для него.