Рождение нации (СИ) - Страница 9
– Извините Алексей Никитич, разрешите еще вопрос.
– Конечно, Миша.
– То, что древляне и поляне не смогли никуда убежать, потому что были зажаты со всех сторон сильными народами, а те же кривичи, вятичи и новгородцы легко переместились на такие большие расстояния, это ведь говорит о слабости местного финно-угорского населения, которое не смогло дать отпор пришельцам. Не так ли?
– Я бы не стал именно так ставить вопрос. Тут дело не в слабости. То что финно-угорские народы много веков жили в этих лесах в очень тяжелых природных условиях и не вымерли, а приспособились, говорит как раз не о слабости, а об их живучести. Другое дело, что они не смогли создать достаточно сильных племенных образований. Потому славяне достаточно легко смогли здесь обосноваться и за три-четыре века фактически слиться с местным дославянским населением. Вот так варяжская экспансия фактически предопределила зарождение русского народа. А ядро его и составили три славянских племени, четыре финноугорских и одно балтское. Конечно, имелись и другие так сказать, составляющие, но эти основные, перечисляю еще раз: кривичи, вернее восточные кривичи, вятичи, новгородские словене, меря, мещера, мурома, весь, голядь. Эти племена полностью растворились во вновь образовавшемся народе, который стал именоваться русским. И основополагающий этап этого слияния происходил с девятого по двенадцатый века. И за три-четыре века, что работал этот «плавильный котел», ко времени монголо-татарского нашествия, именно здесь на лесных просторах в основном сформировался этнос уже имевший много отличий и от западных кривичей, предков будущих белорусов и еще больше от степных жителе киевщины, будущих украинцев, – профессор кончил говорить, в очередной раз взглянув на часы.
– Значит, наши далекие предки это восемь названных вами племен, которые сплавились в единый народ,– в задумчивости не то спросил, не то констатировал факт Михаил.
– Не забывайте, что я добавляю слово в основном. Конечно же, в тот плавильный котел попадали и более мелкие племена, след которых вообще истерся в истории и части крупных этносов, которые существуют и по сю пору. Те же новгородцы колонизировали, например, земли и других мелких финноугорских народов, типа ингерманландцев, води, которые тоже в большинстве своем превратились в русских. А вот вятичи, уходя в леса от хазар, сначала полностью ассимилировали уже упоминавшуюся голядь, потом частично мещеру и мурому, и активно наступали на земли эрзи и мокши, племен, которые впоследствии стали называться мордвой. Даже название города Рязань, который основали вятичи, не что иное как производное от Эрзянь и стоит он на бывшей эрзянской земле, которую вятичи отвоевали, попутно ассимилировав и часть этого племени. То же самое можно сказать о происхождении названия города Арзамас. Все вышеупомянутые финно-угорские племена говорили на родственных языках, а мещера, мурома, мокша и эрзя фактически на одном языке. Но даже те финноугорские народы, кто до сих пор сохранил свою национальную идентичность, такие как мордва, карелы, марийцы, удмурты по сей день питают, если так можно выразится, своей кровью русский народ, уменьшаясь в численности и становясь, так же, как их древние родственники, русскими. Не сомневаюсь, что со временем они разделят судьбу мери, мещеры, муромы и веси. Об том говорят и многие русские фамилии, в которых прослеживается явная финно-угорская основа. Это фамилии типа Шаншин, Шебаршин, Шевандин, Панюшкин, Чиндяйкин, Кудашкин, Меркушкин… И еще, знаете Миша, я вам все же советую, смените тему реферата. Понимаю, времени уже не осталось, но я пойду вам навстречу. А то боюсь, вы по этногенезу такого понапишете, не дай Бог кто из моих недоброжелателей этот реферат прочитает. Давайте схитрим, напишите хоть какой, самый поверхностный реферат на нейтральную тему, и я не стану придираться, поставлю зачет. А мы с вами продолжим наши разговоры по этногенезу. Гляжу, он вас буквально захватил, и я этому очень рад. Ну что, договорились?…
– Хорошо, пусть будет по-вашему,– неуверенно согласился Михаил.
Прозвенел звонок, и профессор моментально из увлеченного изложением своей теории ученого превратился в спешащего, суетливого препода:
– О, извините, наше время истекло…
Михаил хотел продолжить общение с профессором как в прошлый раз в коридоре, на лестнице, на улице, в переходе метро… Но тот на сей раз не проявил встречного желания, а едва заперев аудиторию буквально бегом устремился в раздевалку. Михаил сообразил, что на этот раз «преследовать» профессора будет с его стороны неэтично и сразу отстал. Впрочем, за эти два часа он узнал столько, что у него уже самопроизвольно запустился процесс «переваривания» услышанного.
Вторая половина девятого века, леса между Москвой-рекой, Клязьмой и Окой.
Погоня не прекращалась вторые сутки. Дружина одного из кривических племенных князей Всеслава все дальше забиралась в почти непроходимые дебри, идя в сторону, откуда по утрам вставало солнце. Дружина все дальше отдалялась от устья реки Яузы, где кривичи имели передовой форпост, небольшое укрепленное городище с малым гарнизоном. Преследуемые кривичами мещеряки явно куда-то их уводили, не вступая в непосредственное боестолкновение. В лесу легко идти только в сосновых борах, в еловых куда труднее, а в чернолесье совсем тяжело. Мещеряки прекрасно ориентировались в родных болотистых дебрях и потому уйти от кривичей по чернолесью, раствориться в сплошной сырой чащобе для них не составило бы труда. Тем не менее, они почему-то не спешили отдаляться от преследователей, напротив, казалось, делали все, чтобы кривичи ни в коем случае не потеряли их след. По свежим просекам, проложенным в густом подлеске, кострищам, испражнениям сотни воинов, кривичи безошибочно вычисляли этот след и шли по нему. Но на третий день погони мещеряки оплошали, подпустили противника слишком близко и не успели уклониться от боя.
Конечно, в открытом сражении с более хорошо вооруженной и обученной дружиной кривичей, даже при равной численности, выстоять у мещеряков было мало шансов даже в своих лесах. Потому они, оставив несколько человек с луками в прикрытии, вновь поспешили отступить, ловко укрываясь за деревьями и в кустарниковом подлеске. Лучники из прикрытия тоже всерьез сражаться не собирались. Выпустив десятка полтора стрел с наконечниками, сделанными из плохого болотного железа, они тоже поспешили врассыпную разбежаться. Мещерские стрелы не пробивали железных рубах-кольчуг кривичских дружинников. Зато стрелы кривичей, чьи наконечники делались из крепкого варяжского железа, разве что на излете не могли пробить защитных рубах мещеряков, сшитых из многослойной льняной ткани. Конечно, бегать за мещеряками по такому лесу задача для кривичей непосильная, но их стрелы и в такой чащобе вполне могли кого-то из них «догнать». Они «догнали» двоих лучников оставленных в прикрытии, после чего их удалось и заарканить…
– Ведаешь, пошто ваш князь Кову нас уводит, почему не хочет ни уклада уплатить, ни биться с нами?… Мы уже почти насквозь всю вашу землю прошли, а он все бежит и бежит как кабан со своим стадом, которых спугнул медведь,– обращался, через знающего мещерский язык толмача, Всеслав к пленникам, чьи лица искажали грмасы боли от сидящих в них наконечников стрел – их специально не вынимали, чтобы те испытывали большие страдания.
Пленники стояли перед князем на коленях, молча терпя боль, ожидая своей участи. Весь их вид, изодранная одежда, состоящая из льняных тканей, звериных шкур, онуч, вызывал вполне однозначный вывод: это племя явно не процветает. Один из пленных, с всклокоченной рыжей бородой и волосами, особенно страдал от торчащего наконечника стрелы из плеча. Он сломал оперение, пытаясь вытащит ее, и теперь тихо стонал от боли. Второму, с сальными черными волосами, безбородому стрела попала в ногу, и он старался опираться на здоровую ногу, и когда невзначай тяжесть его тела смещалась на раненую, лицо тут же искажала гримаса боли. Оба пленника не произносили ни звука, буд-то не слыша толмача. Князь же внимательно всматривался в пленников, пытаясь определить, кто из них будет молчать, хоть жги, хоть живым его режь, а кто испытание болью может и не выдержать. Он решил – слабее тот, что ранен в плечо. По его лицу и телу время от времени пробегала мелкая дрожь, как от озноба. В то же время второй, раненый в ногу шептал про себя молитвы лесу, небу, земле, воде, всему тому, чему поклонялись мещеряки, прося укрепить его дух и достойно принять то, что предназначила ему судьба, даже если это смерть.