Россiя въ концлагере - Страница 85
Прошло много, очень много лeтъ. Потомъ были: "углубленiя революцiи", ликвидацiя кулака, какъ класса, на базe сплошной "коллективизацiи деревни", голодъ на заводахъ и въ деревняхъ, пять миллiоновъ людей въ концентрацiонныхъ лагеряхъ, ни на одинъ день не прекращающаяся работа подваловъ ВЧК-ОГПУ-Наркомвнудeла.
За эти путанные и трагически годы я работалъ грузчикомъ, рыбакомъ, кооператоромъ, чернорабочимъ, работникомъ соцiальнаго страхованiя, профработникомъ и, наконецъ, журналистомъ. Въ порядкe ознакомленiя читателей съ источниками моей информацiи о рабочемъ классe Россiи, а также и объ источникахъ пропитанiя этого рабочаго класса -- мнe хотeлось бы сдeлать маленькое отступленiе на аксаковскую тему о рыбной ловлe удочкой.
Въ нынeшней совeтской жизни это не только тихiй спортъ, на одномъ концe котораго помeщается червякъ, а на другомъ дуракъ. Это способъ пропитанiя. Это одинъ -- только одинъ -- изъ многихъ отвeтовъ на вопросъ: какъ же это, при томъ способe хозяйствованiя, какой ведется въ Совeтской Россiи, пролетарская и непролетарская Русь не окончательно вымираетъ отъ голода. Спасаютъ, въ частности, просторы. Въ странахъ, гдe этихъ просторовъ нeтъ, революцiя обойдется дороже.
Я знаю инженеровъ, бросавшихъ свою профессiю для рыбной ловли, сбора грибовъ и ягодъ. Рыбной ловлей, при всей моей безталанности въ этомъ направленiи, не разъ пропитывался и я. Такъ вотъ. Безчисленные таборы рабочихъ: и использующихъ свой выходной день, и тeхъ, кто добываетъ пропитанiе свое въ порядкe "прогуловъ", "лодырничанья" и "летучести", бродятъ по изобильнымъ берегамъ россiйскихъ озеръ, прудовъ, рeкъ и рeчушекъ. Около крупныхъ центровъ, въ частности, подъ Москвой эти берега усeяны "куренями" -- земляночки, прикрытыя сверху хворостомъ, еловыми лапами и мхомъ. Тамъ ночуютъ пролетарскiе рыбаки или въ ожиданiи клева отсиживаются отъ непогоды.
...Берегъ Учи. Подъ Москвой. Послeдняя полоска заката уже догорeла. Послeдняя удочка уже свернута. У ближайшаго куреня собирается компанiя сосeдствующихъ удильщиковъ. Зажигается костеръ, ставится уха. Изъ одного мeшка вынимается одна поллитровочка, изъ другого -- другая. Спать до утренней зари не стоитъ. Потрескиваетъ костеръ, побулькиваютъ поллитровочки, изголодавшiеся за недeлю желудки наполняются пищей и тепломъ -- и вотъ, у этихъ-то костровъ начинаются самые стоющiе разговоры съ пролетарiатомъ. Хорошiе разговоры. Никакой мистики. Никакихъ вeчныхъ вопросовъ. Никакихъ потустороннихъ темъ. Простой, хорошiй, здравый смыслъ. Или, въ англiйскомъ переводe, "common sense", провeренный вeками лучшаго въ мiрe государственнаго и общественнаго устройства. Революцiя, интеллигенцiя, партiя, промфинпланъ, цехъ, инженеры, прорывы, бытъ, война и прочее встаютъ въ такомъ видe, о какомъ и не заикается совeтская печать, и такихъ формулировкахъ, какiя не приняты ни въ одной печати мiра...
За этими куренями увязались было профсоюзные культотдeлы и понастроили тамъ "красныхъ куреней" -- домиковъ съ культработой, портретами Маркса, Ленина, Сталина и съ прочимъ "принудительнымъ ассортиментомъ". Изъ окрестностей этихъ куреней не то что рабочiе, а и окуни, кажется, разбeжались. "Красные курени" поразвалились и были забыты. Разговоры у костровъ съ ухой ведутся безъ наблюденiя и руководства со стороны профсоюзовъ. Эти разговоры могли бы дать необычайный матерiалъ для этакихъ предразсвeтныхъ "записокъ удильщика", такихъ же предразсвeтныхъ, какими передъ освобожденiемъ крестьянъ были Тургеневскiя "Записки охотника".
___
Изъ безконечности вопросовъ, подымавшихся въ этихъ разговорахъ "по душамъ", здeсь я могу коснуться только одного, да и то мелькомъ, безъ доказательствъ -- это вопроса отношенiя рабочаго къ интеллигенцiи.
Если "разрыва" не было и до революцiи, то до послeднихъ лeтъ не было и яснаго, исчерпывающаго пониманiя той взаимосвязанности, нарушенiе которой оставляетъ кровоточащiя раны на тeлe и пролетарiата, и интеллигенцiи. Сейчасъ, послe страшныхъ лeтъ соцiалистическаго наступленiя, вся трудящаяся масса частью почувствовала, а частью и сознательно поняла, что когда-то и какъ-то она интеллигенцiю проворонила. Ту интеллигенцiю, среди которой были и идеалисты, была, конечно, и сволочь (гдe же можно обойтись безъ сволочи?), но которая въ массe функцiи руководства страной выполняла во много разъ лучше, честнeе и человeчнeе, чeмъ ихъ сейчасъ выполняютъ партiя и активъ. И пролетарiатъ, и крестьянство -- я говорю о среднемъ рабочемъ и о среднемъ крестьянинe -- какъ-то ощущаютъ свою вину передъ интеллигенцiей, въ особенности передъ интеллигенцiей старой, которую они считаютъ болeе толковой, болeе образованной и болeе способной къ руководству, чeмъ новую интеллигенцiю. И вотъ поэтому вездe, гдe мнe приходилось сталкиваться съ рабочими и крестьянами не въ качествe "начальства", а въ качествe равнаго или подчиненнаго, я ощущалъ съ каждымъ годомъ революцiи все рeзче и рeзче нeкiй неписанный лозунгъ русской трудовой массы:
Интеллигенцiю надо беречь.
Это не есть пресловутая россiйская жалостливость -- какая ужъ жалостливость въ лагерe, который живетъ трупами и на трупахъ. Это не есть сердобольная сострадательность богоносца къ пропившемуся барину. Ни я, ни Юра не принадлежали и въ лагерe къ числу людей, способныхъ, особенно въ лагерной обстановкe, вызывать чувство жалости и состраданiя: мы были и сильнeе, и сытeе средняго уровня. Это была поддержка "трудящейся массы" того самаго цeннаго, что у нея осталось: наслeдниковъ и будущихъ продолжателей великихъ строекъ русской государственности и русской культуры.
___
И я, интеллигентъ, ощущаю ясно, ощущаю всeмъ нутромъ своимъ: я долженъ дeлать то, что нужно и что полезно русскому рабочему и русскому мужику. Больше я не долженъ дeлать ничего. Остальное -- меня не касается, остальное отъ лукаваго.
ТРУДОВЫЕ ДНИ
Итакъ, на третьемъ лагпунктe мы погрузились въ лагерные низы и почувствовали, что мы здeсь находимся совсeмъ среди своихъ. Мы перекладывали доски и чистили снeгъ на дворахъ управленiя, грузили мeшки на мельницe, ломали ледъ на Онeжскомъ озерe, пилили и рубили дрова для чекисткихъ квартиръ, расчищали подъeздные пути и пристани, чистили мусорныя ямы въ управленческомъ городкe. Изъ десятка завeдующихъ, комендантовъ, смотрителей и прочихъ не подвелъ ни одинъ: всe ставили сто тридцать пять процентовъ выработки -- максимумъ того, что можно было поставить по лагерной конституцiи. Только одинъ разъ завeдующiй какой-то мельницей поставилъ намъ сто двадцать пять процентовъ. Юра помялся, помялся и сказалъ:
-- Что же это вы, товарищъ, намъ такъ мало поставили? Всe ставили по сто тридцать пять, чего ужъ вамъ попадать въ отстающiе?
Завeдующiй съ колеблющимся выраженiемъ въ обалдeломъ и замороченномъ лицe посмотрeлъ на наши фигуры и сказалъ:
-- Пожалуй, не повeрятъ, сволочи.
-- Повeрятъ, -- убeжденно сказалъ я. -- Уже одинъ случай былъ, нашъ статистикъ заeлъ, сказалъ, что въ его колоннe сроду такой выработки не было.
-- Ну? -- съ интересомъ переспросилъ завeдующiй.
-- Я ему далъ мускулы пощупать.
-- Пощупалъ?
-- Пощупалъ.
Завeдующiй осмотрeлъ насъ оцeнивающимъ взоромъ.
-- Ну, ежели такъ, давайте вамъ переправлю. А то бываетъ такъ: и хочешь человeку, ну, хоть сто процентовъ поставить, а въ немъ еле душа держится, кто-жъ повeритъ. Такому, можетъ, больше, чeмъ вамъ, поставить нужно бы. А поставишь -- потомъ устроятъ провeрку -- и поминай, какъ звали.
___
Жизнь шла такъ: насъ будили въ половинe шестого утра, мы завтракали неизмeнной ячменной кашей, и бригады шли въ Медвeжью Гору. Работали по десять часовъ, но такъ какъ въ Совeтской Россiи оффицiально существуетъ восьмичасовый рабочiй день, то во всeхъ рeшительно документахъ, справкахъ и свeдeнiяхъ ставилось: отработано часовъ -- 8. Возвращались домой около семи, какъ говорится, безъ рукъ и безъ ногъ. Затeмъ нужно было стать въ очередь къ статистику, обмeнять у него рабочiя свeдeнiя на талоны на хлeбъ и на обeдъ, потомъ стать въ очередь за хлeбомъ, потомъ стать въ очередь за обeдомъ. Пообeдавъ, мы заваливались спать, тeсно прижавшись другъ къ другу, накрывшись всeмъ, что у насъ было, и засыпали, какъ убитые, безъ всякихъ сновъ.