Россия в плену эпохи - Страница 14
Руководитель-практик экстремистского типа не в состоянии строго следовать любой научной теории. Он находится вне идеологии и подчиняется ничем не ограниченному чувству. В 1906 году Ленин встревожился, что реформы Столыпина имеют целью безболезненно повысить жизненный уровень крестьянства: «Если так будет продолжаться, это вынудит нас отказаться от всякой аграрной программы вовсе», – с сожалением изрекал он.
Можно понять, что автор этих слов отнюдь не стремился улучшить положение русского крестьянства, а хотел только использовать его для своей «аграрной программы» – ещё одного средства собственного господства. Ленин замечал: «наш пролетариат в большей части своей деклассирован.
Идущие на фабрики – это не пролетарии, а всяческий случайный элемент». Как видим, вождь понимал, что провозглашённая им классовая основа – явление условное. Надо её защитить только своим толкованием: «Наша диктатура – это власть, опирающаяся не на закон, а на насилие».
Позже, выступая в 1922 году на III съезде комсомола, он провозгласил основу морального кодекса большевиков: «Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем». Так была утверждена фашистская сущность большевизма.
Такая идеология имела свои опоры. Выступая на VIII съезде партии (1919 г.) один из руководителей Красной армии Г. Сокольников охарактеризовал её моральное лицо: «Героизм отдельных лиц и бандитизм основных масс». Съезд никак не реагировал на эти слова, хотя они говорили не только о революционных массах, задействованных в армии, но также об их руководителях, пришедших к власти силовым путём. Неудивительно, что упомянутая откровенность выступавшего стала в недалёком будущем причиной его гибели.
М. Горький в беседе с Б. Соколовым (1920 г.) сказал: «95 процентов коммунистов – нечестные люди». Имеются также сведения о записке большевика Л. Красина Ленину, в которой были слова: «наше столь успешное втирание очков всему свету…». А красноармейские массы распевали: «…с винтовкою в одною, с девчонкою в другою и с песнею веселой на губе…». Участник гражданской войны, писатель И. Бабель, подтверждает подобную характеристику в своём дневнике 1920 года и дополняет её фактами бездарности красных командиров Ворошилова и Будённого. Их победы – начало использования русских солдат в качестве пушечного мяса.
Уже в конце спровоцированной октябрьским переворотом гражданской войны крестьянство перестало понимать кому верить и начало ощущать, что оно – в тупике. Торговля была запрещена и заменена продразверсткой, то есть принудительной конфискацией у крестьян запасов зерна и земельных культур для партийных кругов и разорённых городов. В деревнях начался голод. Оказалось, что так называемый городской пролетариат может стать не союзником, а врагом крестьянства, несмотря на «классовую родственность», о которой твердили большевики. Рождалось понимание его популистских намерений. Экстремизм Ленина был значительно большим, чем у его соратников. Уже в 1920 году он хотел отменить деньги и так реформировать экономику, чтобы большевистские верха снабжали рабочих, крестьян и интеллигенцию по соответственным социальным нормам продовольственными и промышленными товарами (по Р. Конквисту). Это была допускаемая им революционная реализация абсолютной власти под флагом коммунизма. Такого верха тотального властолюбия не было даже у Сталина и Троцкого.
Начались антисоветские крестьянские бунты в Тамбовской губернии, рабочих в Астрахани, казаков на Дону, матросское восстание в Кронштадте. Рядовые члены компартии восприняли это как нечто непонятное, а значит – враждебное. Оно нарушало идеалистическое восприятие коммунизма у одних, и было угрозой власти для других.
Новая государственная сила могла воевать против чего-то, но не творить нечто полезное в период разрушения всего и вся. Результатом стали всеобщая нищета и голод, на которые власть могла активно реагировать только силой, выступающей против представителей производительного земледельческого класса. Шла реквизиция продовольствия у крестьян. Упорно провозглашаемые высокие цели пострадавшую массу уже не впечатляли. Её не подвигли на враждебное отношение к власти также более 5-ти миллионов погибших от голода в эти годы. Неудивительно. Ещё в девяностых годах 19-го века, когда разразился голод в Поволжье, Ленин реагировал на всеобщую тогда благотворительность следующим образом: «Вся эта болтовня о том, чтобы накормить голодающих, есть ни что иное как проявление сахаринно-сладкой сентиментальности, столь характерной для нашей интеллигенции» (по Р. Конквесту). Неудивительно, что его власть 20 лет спустя после такого заявления не только не колыхнулись, более того – Ленин насильственно выслал из страны общественных деятелей, организовавших комитет «Помощь голодающим». Глава страны боялся всякой не контролируемой им общественной гуманитарной инициативы. Она предъявляла возможность своей помощи сразу, а правительство – никогда.
Лидер правых эсеров Чернов отметил (1924 г.) способность Ленина переноситься по ту сторону совести в отношениях с идейными врагами и применять против них любые грязные приёмы. Честен он был только с самим собой. Придя к насильственной власти, он мог употребить только деструктивную деятельность, но не конструктивную.
Троцкий был главнокомандующим Красной армии и проводником начавшегося с её помощью террора. В дальнейшем, находясь в изгнании, он не изменил свои экстремистские взгляды. Сталин, победивший в борьбе за единоличную власть, оценил приоритет силовых методов и стал думать о дальнейшем их усилении. Это продолжало противоречить провозглашённой теории. Заметим, Маркс не призывал к кровавому насилию и в частности утверждал, что социалистическая революция в России невозможна по причине низкой развитости населения страны. Большевики постарались забыть об этом и заполнили пустое место террором.
Ортодоксальных марксистских убеждений придерживались социал-демократы (меньшевики), отвергающие революционный приход к власти. Большевики не дали ходу «родственникам» по идее. Они их безжалостно уничтожали, показав, что стратегия выше идеологии.
Русский патриархальный консерватизм до 1917 года не осознавал о затаившемся в его глубинах разрушительном начале. Его носители – Разин, Пугачев, Болотников и другие – воспринимались как единицы, ничего в истории не решающие. Опору решительные большевики нашли в бунтарских чертах нации и повысили их до нужного им предела. Была создана ситуация, в которой человеку нечего было терять, и он даже не хотел что-то приобрести, дабы обрести покой. Пришёл совершенно другой уклад жизни, а не просто хозяйственная разруха. В рассказе «Дикое сердце» писатель Артём Веселый показал родственность первобытных, генетических черт человека и явления большевизма.
Разрушительность нашла свой отклик и в искусстве, показав, что возможна приемлемая духовная реакция на революционный хаос. Часть творческой интеллигенции была вдохновлена революцией, то есть чем-то новым на осколках старого, дающим право на радикальное новаторство. Возникли литература и искусство так называемого «пролетарского» содержания и стилистики. Мысль, начинённая революционным духом и политической верой, становилась новаторством и анархической смелостью (В. Хлебников, В. Маяковский). Образовались два типа активных людей. Первый: группа демагогов-авантюристов, отвергавших всякую эстетику, и вторая – творческая, вдохновлённая революционным нигилизмом, сотрудничающая с ним и слепая к правде жизни. Уместно напомнить, что наиболее яркий из них, Маяковский, был агентом террористского ГПУ.
Мы уже упоминали про коммунистов-идеалистов, честных по своей натуре и верящих в коммунистическое будущее. Правила душевной чистоты и страсть к борьбе жили в этих людях даже тогда, когда тоталитарный строй стал бросать их на расстрел и каторгу. Глубоко в душе они понимали двоедушие такого строя. Но они считали это явлением временным. Их привлекали те надежды, о которых говорилось в песне тех лет: «близится эра светлых годов», и решительность вождей, – якобы для достижения поставленной цели. Была ещё одна группа, пассивно принимающая власть и выражавшая свою чуждость к ней лишь в сатирических анекдотах, несмотря на опасность этого. Всё вместе рождало удушливую атмосферу. Не было ни одного зрелого толкователя окружающего мира. Подобная незрелость была остатком февральской демократии 1917 года. Идеалисты верили в народ и вели себя бескорыстно. При этом прощали «революционные» проступки большевиков. Они соглашались быть «кирпичами» для сооружения властного фундамента. При этом не замечали, что новая власть превращает их в некие инфантильные фигуры, которые лишены возможности мыслить зрело. Согласно своему возрасту, они беспрекословно слушались «старших» и их перерождение в жертвы палачей воспринималось согласно принципу «Так надо!».