Россия в плену эпохи - Страница 12

С помощью люмпенов, вооруженного крестьянства, – солдат, – и небольшого числа рабочих большевики грабили и сжигали не только помещичьи усадьбы, но и все культурные заведения. Страна находилась в состоянии безвластия. Это устраивало активных ленинцев и их сообщников, беспринципно беснующихся среди волн событий. Они стали активно склоняться к более упорядоченному существованию. Всеобщие выборы они не допускали. Это была только надежда едва сохранившихся демократов.

Остатком их восьмимесячной власти стало Учредительное собрание, обладавшее, как это было провозглашено Временным Правительством, правом определить политическое будущее России. Они опоздали. В крайне левой политической атмосфере оно существовать не могло. «Учредилка», как её называли, просуществовала два январских дня 1918 года. Риторика депутатов ещё не ликвидированных партий, – кадеты, октябристы, правые эсеры, меньшевики, эсдеки, – не влияла на умы бушующих в Петрограде масс. Выступающие в Таврическом дворце, – Учредилка, – в свою очередь не понимали, что сейчас авторитетна не запутанная в отвлечённых терминах политическая логика, а решительная поддержка страстей подавляющего большинства народа.

Большевистские депутаты, почуявшие это, не углублялись в марксистские теории и говорили только о настоящем: «Заводы рабочим!», «Земля крестьянам!», «Мир народу!» Эти призывы соответствовали настроениям тёмных масс, но не могли сбыться при большевистском самодержавии. Ленин позже открыто признавал, что это был обман масс большевиками для прихода их к власти. Громогласные обещания передачи пролетариату заводов, земли и установление мира невежественные массы покорно воспринимали, не обращая внимания на моральный облик обещающих и наступающую разруху. Именно такое невнимание помогло Ленину утвердить собственную демагогию.

Основой его мировоззрения, как мы уже упоминали, стала идея классового разделения и насильственной ликвидации отверженных богачей. До этого им отличился родной брат Ульянова – террорист. Гибель его привела младшего брата к поворотной идее – не к террору против царей, а к силовой власти над народом. Её успех после октября 1917 года и бесстрашный переход к репрессиям стимулировали Ленина для придание кровавому террору прогрессивного значения. Он нашёл отклик у раздражённых толп, не знающих что делать после получения ими свободы и наступающего голода. Оружие, которое они унесли с фронта, подсказывало ответ на этот вопрос. Произошёл стихийный сброс демократически трезвых умов. Они совершенно не понимали, что происходит и в какие политические одежды хотели бы они одеть Матрёшку-Россию. Под радужной оболочкой оказалось живое подобие Бабы-Яги с оружием вместо помела в руках. Массы обрели своё без законодательной говорильни. Большевики поняли, что политическая немощность бывших авторитетов – удобное состояние для физического уничтожении оппонентов, что было провозглашено в большевистских декретах и совершено на деле.

Всё это даёт основания считать октябрьский переворот бунтом против разума. Ленин считал: если очистить общество от привычных отношений, то освобождённая от естественных законов власть будет единственной, которая сможет решать силовыми методами всю проблематику безграмотной страны. Философ Бердяев заметил по этому поводу: «Исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению, к допущению совершенно безнравственных средств в борьбе». Нетрудно заметить такое же перерождение немецкой нации в последующую эпоху.

Слово «гуманность» было употреблено верхами большевиков так же, как и другие демократические лозунги. Политический обман продолжался. Коммунистическая идея обещала высокое доверие к человеку, несмотря на то, что на первый план выходило насилие, разрушение и кровь. На практике идея помогла втирать очки массам, используя понятия «социализм и коммунизм» в их тоталитарном варианте. Среди восставших были люди и разумного начала. Их ведущей чертой было бесстрашие ради социальной мечты, определяющей их совесть. Они не замечали, что самопожертвование всё больше работает на властный абсолют социализма. Он показал себя уже в следующем году, когда был объявлен «красный террор» и начались расстрелы ни в чём не повинных, кроме своей честности, людей. Изъятие богачей из общества означало абсолютную уравниловку, ставшую основой большевистской власти. Она исключала борьбу за любую конкурентную идею. Подавляющее большинство народа примирилось с такой политикой и понадеялось на дальнейшие бесстрашные трюки после октябрьского переворота.

Высокий уровень озлобления ко всему старому изменил отношение и к религии, которая, как считал Ленин, была враждебна большевикам своими гуманными обольщениями. Ему было нужно революционное исступление. Оно стало причиной и силой погрома церквей. Ленин провозглашал: «Религия – опиум для народа». Он был по-своему логичен. Появился новый опиум – «коммунизм». «Церквями» стали парткомы, райкомы, красные уголки, СМИ, а приходами – партийные и общие собрания.

В сложившейся ситуации большевики становились опытными авантюристами. Им нечего было терять, кроме собственной власти. Эти экстремисты понимали, что черты бессмысленного и беспощадного бунтарства могут пойти на убыль. После революционного выплеска народ тяготел к уединению в деревнях как в обителях устойчивого быта. И то и другое говорило о равнодушии русского мужика к цивилизации, политике и разуму, а притязания – лишь о привычке к своему безбедному существованию. Такое можно назвать отшельничеством нации.

Её меньшая часть – городская молодёжь, всегда ждущая перемен – в значительном своём числе приняла революционное отвержение старого как начало решительной перестройки общества. Они были далеки до понимания того, что революционное развитие может вести к фашистской природе подобного увлечения. О термине «фашизм» тогда ещё не знали. Мы имеем право считать, что Ленин явился его основателем. Согласно исследованиям историка Д. Штурман, в 1921 г. на встрече с итальянскими коммуниста ми Ленин стремился повернуть их политику к идеям Муссолини. Несомненно, он одобрил бы диктатуру и Гитлера, если бы дожил до неё. Убеждённость такого рода стала более понятной в декабре 1922 года, когда Ленин подписал договор о дружбе и сотрудничестве с Муссолини после переговоров в Рапалло, и тем самым утвердил новый политический почерк, получивший название «фашизм». Ленин стремился показать гуманно настроенным коммунистам, что он расходится с ними только в тактике, но не в стратегии. Под общей с ними программой он имел в виду совершенно другое политическое содержание.

Политолог В. Абаринов уже в наши дни приводит слова большевика Карла Радека, сказанные им позднее о нацистской молодежи в Германии: «На их лицах мы замечаем ту же преданность и такой же подъём, какие когда-то освещали лица молодых командиров Красной Армии» (по У. Ширер). С такой страной, не говоря уже о развитии её режима до силового беспредела, нельзя было иметь никаких доверительных отношений и внутри, и вне её. Несовместимые с правовой демократией, её действия должны были стать заметными как глобальная угроза и подвергнуться вмешательству со стороны демократических стран. Такое было сделано крайне нерешительно и проявилось в полной мере только двадцать лет спустя.

Для установления нового типа русского человека были и психологические основания. Один из наблюдателей замечает: «С одной стороны, у великоросса имеется много положительных, трогательных черт характера, за счет которых он располагает к себе. С другой стороны, часты проявления жестокости и бессовестности, так что невозможно понять, как столь разные черты характера уживаются в одном индивидууме. В русском характере мы находим контраст между меланхолией, чисто славянским благодушием и жестокими кровожадными инстинктами азиатских кочевников» (А. Широпаев). Можно дополнить: русская натура склонна к патологическим сдвигам психики.

Большевики быстро приоткрыли своё истинное лицо. Их руководство всем своим чувством было за абсолютную диктатуру, независимо от того, под каким политическим знаком оно рекламировалось. Такое стало основным признаком истинного отношения большевиков к идее коммунизма. Абсолютная власть, практическая и единственная, стала содержанием этого понятия. Для чего? Они над этим не задумывались, поскольку были верны своей силовой маниакальности. Позже они расширили масштабы своих стремлений, что соответствовало политическому радикализму других стран, вызывающему молчаливое приятие. Властное начало в России и Италии стало стратегией и говорило о презрении к «буржуазной цивилизации».