Россия и современный мир №4 / 2014 - Страница 8

12. Mearsheimer J.J. Why the Ukraine crisis is the West’s fault // Foreign affairs. – September-October 2014.

13. Pynnöniemi K. Understanding Russia’s actions in Ukraine: The art of improvisations. – FIIA Comment. – May 2014. – Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

14. Remarks by the Vice President at the John F. Kennedy forum. – October 3, 2014. – Mode of access: http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2014/10/03/remarks-vice-president-john-f-kenne-dy-forum

15. Shevtsova L. Putin ends the Interregnum. – The American Interest. – August 28, 2014.

16. Watson A. Hegemony & History. – Oxon, New York: Routledge, 2006.

Кутепова Наталья Ивановна – кандидат экономических наук, доцент НИУ ВШЭ.

В соответствии с заявленной темой, опираясь на современные тенденции эволюции социального государства в социально-экономической сфере, попытаемся показать некоторые факторы, обусловившие попытки демонтажа и противодействующие ему, а также оценить перспективы для России.

Определение и концептуальные основы социального государства, сформулированные еще в первой половине XIX в. немецкими философами, более века спустя нашли свое закрепление в положениях Международной организации труда и конституциях ряда ведущих промышленно развитых стран, в которых сформировались различные модели социального государства. Основной среди фундаментальных принципов – принцип социальной справедливости. Этот принцип с разной степенью полноты реализуется в конкретных установках и мерах социальной политики (полная занятость, социальное партнерство и др.) на разных этапах развития социального государства, а превращение социальной политики в приоритет экономической политики можно считать решающим критерием становления социального государства.

Если использовать в качестве критерия периодизации эволюции социального государства формирование и развитие систем социальной защиты, то можно выделить такие этапы, как создание и совершенствование системы социального страхования и социального обеспечения с переходом к социальной защите, включающей систему отраслей социальной инфраструктуры3.

Смена моделей государственного регулирования экономики на рубеже 70–80-х годов прошлого века в ведущих промышленно развитых странах Запада сопровождалась сменой концепций социальной политики. Новая концепция социальной политики, соответствующая либеральным подходам к макроэкономическому регулированию, во многом основана на принципах протестантской этики. Согласно этой концепции, следует отказаться от «социальной благотворительности», характерной для кейнсианской модели, популярной в течение нескольких послевоенных десятилетий, и перейти к «социальной достаточности», означающей «помощь самопомощи». К новым лозунгам этого времени можно также отнести: «Равенство – это несправедливость» (М. Тэтчер), установим «государство реальных возможностей». Именно этот рубеж можно считать началом нового этапа эволюции социального государства, связанного с пересмотром его основных постулатов и попытками демонтажа.

Вступление в этот этап объясняется действием ряда факторов: экономических, социальных и демографических. Их влияние сократило возможности для поддержания сложившихся в «золотой век» социального государства социальных стандартов и требуемых для этого государственных расходов. Ограничения для национальных бюджетов, установленные в 1997 г. пактом о стабильности и росте стран Евросоюза (годовой дефицит госбюджета не должен превышать 3% ВВП, а госдолг – 60% ВВП), во многих случаях, особенно в кризисные времена, существенно превышаются4. «Долговая яма» для ведущих промышленно развитых стран в значительной степени связана с ростом социальных расходов на решение обострившихся социальных проблем. Выделим наиболее существенные, на наш взгляд, социально-экономические проблемы, с которыми столкнулось социальное государство.

Одним из главных испытаний «на прочность» для социального государства стал кризис середины 70-х годов, сопровождавшийся резким ростом массовой безработицы. Если в 60-е годы численность безработных в странах ОЭСР составляла около 8 млн человек, то в первой половине 80-х годов она перевалила за 30-миллионную отметку, удерживаясь на ней в последующем. Но острота безработицы определялась не столько ее масштабами, сколько неблагоприятной структурой, которая сформировалась в ведущих промышленно развитых странах за несколько последних десятилетий. Речь идет об увеличении удельного веса социально уязвимых групп – молодежи, пожилых людей, женщин (в первую очередь молодых матерей), иностранцев, лиц, имеющих слабое здоровье и ограниченную трудоспособность, длительно безработных и т.п. Причем численность длительно безработных, как правило, и пополняется за счет перечисленных «групп риска». Доля безработных, не имеющих работы более полугода, в общей численности безработных в большинстве западных стран, начиная с тех кризисных потрясений, устойчиво удерживается на уровне около 60% (в США в последние годы она была более 40%), а в некоторых странах и выше.

Масштабы и особенно формы безработицы привели к отказу от политики полной занятости, т.е. к пересмотру одного из главных постулатов социального государства5. Если до начала экономического кризиса 1974–1975 гг. в странах с развитой рыночной экономикой преобладал кейнсианский подход, направленный на обеспечение полной занятости путем воздействия на совокупный спрос, то после смены моделей государственного регулирования в начале 80-х годов на первое место была выдвинута борьба с инфляцией. Главным средством уменьшения безработицы сторонники новой концепции признавали общее оздоровление экономики вследствие оживления конкурентно-рыночных начал, создания благоприятного инвестиционного климата и сведения к минимуму вмешательства государства в экономику, в том числе в сферу занятости.

Изменение приоритетов в политике занятости, активное стимулирование мелкого и среднего бизнеса (менее капиталоемкого и более трудоемкого, чем крупный бизнес, и потому создающего больше рабочих мест) были тесно увязаны с другими мерами, например с ослаблением регламентации увольнения и найма, условий труда. Все это, с точки зрения предпринимателей и теоретиков неоклассического направления, обязательные атрибуты «гибкого рынка труда». А по оценкам профсоюзов, эти меры подрывают социальную защищенность работников.

Если сравнивать ситуацию с безработицей в России с той, что сложилась в других странах, то нужно отметить, что в настоящее время уровень безработицы в России ниже, чем во Франции, США, Италии, Великобритании, Швеции и выше, чем в Германии, Японии, Австрии. По прогнозу вице-премьера правительства России по социальным вопросам, в России не существует угрозы роста безработицы. Более того, при низких темпах роста экономики растет число вакансий – их количество в марте 2014 г. составило 1,8 млн6.

Хотя безработица не является угрожающей по масштабам, настораживает ее структура с точки зрения продолжительности безработицы и концентрации безработных в определенных регионах. Причем наблюдается очень тесная корреляция в структуре безработных по этим двум признакам: региональная дифференциация безработицы повторяет дифференциацию по длительности. Еще одна особенность, отмеченная исследователями Высшей школы экономики, – боязнь безработицы. Доля работников, боящихся потерять работу, в России с 1998 г. не опускалась ниже 50%7. То есть действующие в этой сфере тенденции свидетельствуют о структурных проблемах, социальной незащищенности и объективно подталкивают правительство к принятию мер, способствующих поддержанию полной занятости, в противовес намерению, заявленному премьер-министром РФ в выступлении на ХII Международном инвестиционном форуме «Сочи – 2013» 28 сентября 2013 г., «уйти от политики сохранения занятости населения любой ценой».