Россия и современный мир №4 / 2012 - Страница 10

У самого же Керенского весной и в начале лета 1917 г. на глазах росли тщеславие, непомерная самоуверенность, сознание собственной непогрешимости и избранности. Керенский начал откровенно стремиться поскорее избавиться от своих соперников и недругов и стать первым лицом в государстве. Это хорошо видно на примере его мартовско-апрельских столкновений с лидером кадетов П.Н. Милюковым и с учетом некоторых признаний, сделанных им в апреле своему новому французскому другу, министру-социалисту и масону А. Тома, приехавшему в Россию из Парижа. Они показывают, что Керенский не просто «плыл по течению», как до сих пор еще думают у нас многие, а расчетливо и искусно сам строил свою карьеру, не соразмеряя, увы, имеющиеся в его распоряжении реальные возможности с непрерывно рождавшимися у него поистине «наполеоновскими» планами. При этом мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, принадлежали ли подобные замыслы самому Керенскому или были подсказаны ему, например, все теми же таинственными масонами. Так или иначе, уже тогда он выражал вполне определенное желание лично возглавить Временное правительство, но не был поддержан Тома и отложил на время – но только на время – реализацию этого далеко идущего плана39.

Вражда Керенского и Милюкова началась еще в царской Думе. Тот до конца марта открыто был вместе со многими кадетами монархистом, а Керенский – республиканцем. И хотя оба стремились сохранять союзнические отношения России с Англией, Францией, Италией и США, первый видел смысл продолжения нашей страной мировой войны в получении ею в случае победы в качестве военного приза Константинополя и проливов Босфор и Дарданеллы, а второй категорически отрицал это и выступал за всеобщий мир без аннексий и контрибуций. Острое столкновение министра иностранных дел Временного правительства Милюкова и министра юстиции Керенского заняло март и апрель и закончилось победой последнего. Керенский организовал внутри кабинета большой антимилюковский блок, включавший и премьера князя Г.Е. Львова, шантажировал своих коллег угрозой собственного выхода из правительства и немедленно воспользовался предоставившейся ему возможностью занять пост военного и морского министра вместо солидаризировавшегося с Милюковым А.И. Гучкова, ушедшего в самом конце апреля в отставку. Милюкову было предложено перейти в сложившейся ситуации на более «спокойный» пост руководителя делом народного просвещения, но он также предпочел отставку.

Очередной урок, преподанный Керенским весной 1917 г. правительству, Петросовету, социалистическим партиям и кадетам, а также более широкой общественности, состоял в том, что за март-апрель он вырос в достаточно крупного, очень активного, опасного для соперников и хорошо владеющего многими приемами политической борьбы бойца. Он интриговал, блефовал, угрожал, искусно разыгрывал обиду или даже отчаяние, а затем наносил короткий, но оказывавшийся часто решающим контрудар. Военным и морским министром Керенский стал в мае 1917 г. несколько неожиданно, но упускать саму шедшую в руки добычу было не в его характере. К тому же он очень быстро понял, что даже ослабевшая за время войны и особенно в 1917 г., но все еще достаточно мощная русская армия – это очень благодатный материал, который можно использовать и в своих личных целях, т.е. для укрепления своей власти.

Многое здесь было против такого сугубо штатского человека, как Керенский. Он не доверял генералам, а те, в свою очередь, нередко просто презирали нового военного министра и смеялись над ним. Сама армия была измотана войной, плохим боевым и материальным обеспечением и мечтала о скорейшем заключении мира. Существовала оборотная сторона и у совершенно неизбежного и безальтернативного после Февральской революции, но не имевшего еще прецедента процесса демократизации вооруженных сил. Речь идет о резком падении воинской дисциплины, утрате офицерским корпусом своего былого авторитета у солдат, а также о часто необоснованном понижении или, наоборот, повышении в чинах и должностях лиц командного состава. Характерно, что, несмотря на частичное сохранение в войсках прежнего культа Керенского, последний уже в мае – начале июня все чаще сталкивался с открытой грубостью и дерзостью военнослужащих, отказывавшихся подчиняться приказам нового министра.

Но Керенский, безусловно, рассчитывал, что ему поможет подготовленная при его участии и изданная в мае «Декларация прав солдата» (новый вариант мартовской «армейской конституции» – знаменитого приказа № 1 Петросовета, но уже во всеармейском масштабе и с выводами дисциплинарного порядка). Еще больше он надеялся на целиком захватившую его идею июньского контрнаступления русской армии на фронте с перспективой достижения перелома в ходе всей Первой мировой войны. Керенский не претендовал на роль крупного военного стратега, а хотел стать лишь своего рода главным политагитатором за упорядочение армейской жизни и переход к активной борьбе с врагом (стать «главноуговаривающим», как остроумно, но довольно язвительно окрестили тогда его). Обнадеживало и то, что Керенского поддержали в мае все командующие фронтами, прямо назвавшие его кандидатуру на пост военного и морского министра в ответ на соответствующий запрос премьера Львова.

Однако начавшееся 18 июня контрнаступление русской армии на Юго-Западном фронте, к горькому разочарованию всего Временного правительства и особенно Керенского, быстро выдохлось, а вражеские войска сами перешли в июле к активным действиям. Министру удалось успокоить тогда правительство, сославшись на мощь противника, подрывные действия большевиков и недостаток военной помощи со стороны стран Антанты. Но главное состояло в том, что солдатская масса, быстро забыв недавние майские патриотические речи Керенского перед фронтовиками и не понимая, во имя чего ее посылают в бой, оказалась неспособной вести наступательные операции и стала попросту бежать от немцев. В итоге в действующей армии воцарились настроения дезертирства, мародерства, паникерства и прямые отказы идти в наступление. Негативно сказались на армии и флоте и испорченные Керенским отношения с такими видными военачальниками, как А.В. Колчак, А.А. Брусилов, М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов и др.

Более чем странно выглядело в этих условиях поспешное назначение Керенского 7 июля на пост премьера вместо скоропалительно отказавшегося от него князя Львова. На его долю выпали бурные выступления 3–4 июля солдат столичного гарнизона и поддержавших их матросов-балтийцев из Кронштадта, а также многочисленные демонстрации питерских рабочих антиправительственного характера, которыми руководили часть большевиков и анархисты. Правда В.И. Ленин, трезво оценив силы своей партии, счел подобный левацкий, во многом авантюристический план захвата власти несвоевременным и отверг его. В итоге князь Львов справился с этой критической ситуацией, но решил больше не искушать судьбу и подал в отставку, не желая применять силовые методы усмирения масс. Он же предложил членам правительства утвердить в должности министра-председателя Керенского, который, по его мнению, способен был, если понадобится, даже отдать приказ стрелять в смутьянов и, кроме того, сам давно уже рвался к власти.

Видимо, неслучайно Керенский сознательно уехал 3 июля из Петрограда в Ставку и затем откровенно проигнорировал просьбу Львова срочно вернуться в столицу, чтобы помочь ему водворить там порядок. Этим он, несомненно, усугубил колебания премьера и тоже подтолкнул его к уходу из правительства. В интересах Керенского действовали в те дни в столице и поддерживавшие его «братья масоны» Н.В. Некрасов и М.И. Терещенко, а также ряд других министров. В итоге мечта Керенского о большой власти стала наконец реальностью. При этом он сохранил за собой еще и пост военного и морского министра, наглядно продемонстрировав, что революция тоже не чужда тенденции к наращиванию личной власти своих лидеров.

Июль 1917 г. стал в истории Временного правительства тем рубежом, который делит ее на две почти равные половины. При этом вторая, когда Временное правительство возглавил уже Керенский, стала временем многочисленных неудач и разочарований, оказавшись еще менее плодотворной, чем первая. Во многом изменился вдобавок и сам премьер, что, конечно, неслучайно. Напомним, что в марте–июне Керенский вел себя как демократ и патриот, афишировал себя эсером, был удачным митинговым оратором и любимцем толпы. Терпимо относился он и к большевикам, хотя постепенно полностью разочаровался в Ленине. Дальнейшая эволюция Керенского шла уже в направлении его приобщения к сугубо «государственнической» правительственной позиции на принципах патриотизма и сохранения территориальной целостности России при усилении своей личной власти. При этом он любил выдавать последнюю за гарантию сохранения Временным правительством его революционности. Не осталось и следа от прежних связей Керенского с эсерами и былой терпимости к большевизму.