Россия и современный мир №3 / 2013 - Страница 12

«Посредник настолько увлекается рвением уверить молодого человека в богатстве этой семьи, – резюмирует З. Фрейд, – что, желая оказаться правым в одном только пункте доказательства, приводит такой довод, который уничтожает все его старания. Автоматизм мышления берет верх» [20, с. 234].

Подчеркивая заслуги Е. Гайдара в том, что он проявил смелость и отпустил цены, что позволило продуктовым магазинам наполнить прилавки, Е. Ясин, конечно же, прав. Хотя отпуск цен – рутинная процедура в переходе от планово-распределительной экономики к рынку. Но этот довод уничтожает все старания защитников реформ доказать, что реформаторы спасли Россию от голода. Тот, кто сегодня пытается уверить общество в положительной деятельности российских реформаторов, попадает в положение фрейдовского посредника. Надо хвалить, хотя хвалить не за что.

Да и резкое подорожание продуктов питания, вызванное отпуском цен, не было чем-то неожиданным для населения. В позднесоветский период цены росли постоянно не только неофициально (пересортица, изменение артикулов и т.д.), но и официально. Так, весной 1990 г. в 3 раза повысились цены на хлеб и в 2 раза на остальные продовольственные товары. В апреле 1991 г. правительство В. Павлова провело очередное значительное повышение розничных цен на продовольствие.

Обойтись без голода удалось не благодаря Гайдару, Чубайсу и Коху, а благодаря характерному для русских мощному, можно сказать, даже беспримерному, инстинкту выживания. Население в нашей стране традиционно само кормит себя. Даже спустя 18 лет после начала реформ, 90% (!) потребляемых овощей выращивается в личных и семейных хозяйствах граждан России. Эту цифру привела министр сельского хозяйства РФ Елена Борисовна Скрынник в своем интервью радиостанции «Эхо Москвы» 12 января 2010 г.

Тогда же, в 1992 и 1993 гг. население России привычно вооружилось лопатами и мешками с семенным картофелем. Многим еще памятна картина, когда среди пассажиров пригородных поездов в те годы доминировали тысячи горожан, вынужденных работать на садовом участке (на знаменитых «шести сотках»30), так как появившиеся после отпуска цен на прилавках в магазинах продукты питания были недоступны для значительной части населения страны. На московских и ленинградских вокзалах пассажиры прибывающих в эти города поездов, как пригородных, так и дальнего следования, везли или для себя, или для своих родственников и знакомых, произведенные в «частном секторе» продукты питания.

Еще один парадокс экономических реформ заключается в том, что случаи массового голода были действительно зафиксированы в России, но только через пять-шесть лет после начала реформ (упомянем, в частности, широко известные в военных гарнизонах на Дальнем Востоке в 1996–1997 гг.).

Помимо спасения страны от голода необходимо сказать еще об одной «заслуге» реформаторов: в 1990-х годах Россия избежала гражданской войны. В своей книге «Гибель империи» Е. Гайдар задается вопросом: «Почему же гражданская война началась в Югославии, а не на территории бывшего СССР?» – и отвечает так: «На этот вопрос точного ответа не знает никто». При этом несколькими абзацами выше ответ все же предлагается в его полемике с Э. Тоддом, который в своей монографии характеризует экономические реформы в России как «предельно жестокую и бестолковую либерализацию» [19, с. 175–176]. Возражая Тодду, Гайдар определяет свои реформы как «мирный роспуск империи и экономическую либерализацию… взаимосвязанность которых не могут понять левые западные интеллектуалы, прожившие жизнь в стабильных, демократических обществах» [5, с. 420]. Не оспаривая взаимосвязи между сравнительно «мирным роспуском империи» (если это заслуга, то она принадлежит М. Горбачёву) и «экономической либерализацией» (бесспорная заслуга Б. Ельцина, Е. Гайдара и А. Чубайса), следует все-таки указать на реальные причины не состоявшейся в начале 1990-х годов гражданской войны в нашей стране.

Население России в значительной степени израсходовало свой социально-психологический заряд, или, по терминологии Льва Гумилёва, свой ресурс пассионарности в 1988–1991 гг. – на свержение тоталитарного режима и приведение к власти Б. Ельцина. Скоропалительная приватизация и ее итоги застали общество, утратившее существенную часть своего протестного потенциала, врасплох. Люди внезапно обнаружили, в каком мире они очутились. Послешоковая всеобщая психологическая усталость и апатия – малопригодная основа для гражданской войны, опасность которой никогда не была сколько-нибудь реальной в 1990-е годы, ибо сами же россияне своими собственными руками создали эту власть. Даже многомесячные задержки заработной платы, ставшие практически нормой после начала реформ, не смогли вывести на улицу людей, деморализованных происходящим. А ссылка на Югославию совершенно неправомерна. В отличие от Югославии Россия не была искусственным послевоенным новообразованием, соединением различных примерно равных (или однопорядковых) по численности дюжины этнических и конфессиональных групп31. Как можно сравнивать, созданный Антантой на руинах Австро-Венгерской империи в ноябре-декабре 1918 г., конгломерат народов в облике Королевства Сербии, Хорватии, Словении и Македонии, получивший затем название – Югославия, с тысячелетней державой, в которой русские составляли более 83% населения?32 Да и в исторической памяти россиян еще не стерлись ужасы Гражданской войны 1918–1921 гг. Иммунитет, приобретенный в тот трагический период нашей истории, долго не будет утрачен. При этом абстрактный характер этой пугающей перспективы подчеркивает ее надуманность. Ведь на вопросы «кто и против кого?» до сих пор никто из оракулов гражданской войны не может ответить.

Поэтому «заслуга» реформаторов в том, что России удалось избежать гражданской войны, вполне соответствует их «заслугам» по спасению России от голода. Истина скорее в обратном: через три года после начала реформ российские руководители своей политикой (неважно, непродуманной или корыстной) все-таки вызвали локальную гражданскую войну. В этот формат вполне обоснованно укладывается десятилетняя война в Чечне, подлинные причины которой остаются тайными до сих пор. Как и то странное обстоятельство, что первые бомбы, сброшенные на Грозный, были предназначены для уничтожения здания национального банка Чеченской Республики. И еще более странное обстоятельство, что только категорический запрет из Москвы (самого близкого помощника президента О. Лобова33) помешал летом 1995 г. уничтожить все высшее командование чеченских вооруженных отрядов, о чем со всей ответственностью свидетельствует генерал-полковник Баскаев, заместитель командующего Объединенной группировкой федеральных сил в Чечне34. По мнению многих экспертов, армия тогда была принесена в жертву корыстным интересам новой номенклатуры. А. Чубайс в те трагические дни прославился фразой: «В Чечне возрождается русская армия! А кто думает иначе – предатель!» «Золотое перо» современной российской журналистики А. Минкин написал, что «так говорить может только негодяй. Если он верит в то, что говорит, – значит, глупый негодяй. Если не верит, но хочет угодить власти, – циничный негодяй, одобряющий смерть людей ради своей выгоды»35.

Итак, все то, от чего должны были спасти Россию реформы и приватизация как стержень реформ, каким-то роковым образом происходило именно после их реализации.

Впрочем, «предчувствие гражданской войны» было еще раз использовано в конце 1996 – начале 1997 г., когда катастрофические результаты приватизации стали настолько очевидны, что в обществе все громче и громче начали раздаваться голоса о необходимости пересмотра ее итогов. Вот тогда в российских СМИ появились многочисленные и грозные предостережения о том, что «новый передел собственности неизбежно приведет к гражданской войне». Таким образом, угрозу гражданской войной российским реформаторам пришлось использовать дважды – и в начале приватизации, и после ее окончания.