Россия и мусульманский мир № 12 / 2013 - Страница 7

Этот дизайн освящен идеями не чиновника Филиппова, а великого А. Солженицына. Последний вошел в отечественную историю как исполинская, но противоречивая фигура. Здесь невозможно раскрыть эту проблему, и я отсылаю читателя к двум фундаментальным, но, по сути, взаимоисключающим исследованиям его исторической роли и наследия (Сараскина, 2008; Сарнов, 2012). Для моего анализа важно то, что поздний Солженицын в своем идеале приближался к концепции «Православие. Самодержавие. Народность». Он переключился с критики «Красного колеса» и Октября 1917 г. на критику Февраля 1917 г. и либерально-демократического компонента российской истории. В пространной статье, опубликованной в 2007 г. в правительственной «Российской газете» по случаю 90-летия Февраля, он изъяснился предельно четко: «В ночь с 1 на 2 марта Петроград проиграл саму Россию – и больше чем на семьдесят пять лет» (Солженицын). Так российский антибольшевистский кумир санкционировал разрушение Февраля 1917 г., который российской демократией рубежа 1980–1990-х годов воспринимался как матрица либерально-демократической революции 1991 г.

Солженицын стал идеализировать Российскую империю в качестве образца «суверенной» российской истории еще раньше. В 1990-е годы он писал: «Россия перед войной 1914 г. была страной с цветущим производством, в быстром росте, с гибкой децентрализованной экономикой, без стеснения жителей в выборе экономических занятий, было положено начало рабочего законодательства, а материальное положение крестьян настолько благополучно, как оно никогда не было при советской власти. Газеты были свободны от предварительной политической цензуры (даже и во время войны), существовала полная свобода культуры, интеллигенция была свободна в своей деятельности, исповедание любых взглядов и религий не было воспрещено, а высшие учебные заведения имели неприкосновенную автономность. Многонациональная Россия не знала национальных депортаций и вооруженного сепаратистского движения…» (Солженицын, 1995, т. 1, с. 345). Россия и монархия, согласно Солженицыну, сохраняли величие и в годы Первой мировой войны, но были преданы в Феврале экономической, политической, культурной и религиозной элитой.

Эти идеи Солженицына были подхвачены политтехнологами и идеологами Кремля. В. Никонов, развивая солженицынский приговор либеральному Февралю 1917 г., расставлял все точки над «i»: «Всех будущих министров объединяла принадлежность к Земгору, ВПК, прогрессивному блоку. И все они, как потом выяснилось, состояли в масонских ложах… В свержении власти императора сыграли роль и внешние силы… К моменту революции Россия была готова в военном и экономическом отношениях к успешному продолжению военных действий… Голод и разорение России зимой 1916 / 1917 гг. не грозили, хлеба хватало, промышленность росла… Если выявить социальный слой, в наибольшей степени приближавший революцию, то им окажется интеллигенция… В подготовке революции приняло участие большинство российских политических партий в спектре от октябристов до большевиков. Решающую роль сыграли либералы… Легитимацию перевороту дала Дума… Временное правительство разрушило российскую государственность» (Никонов, «Российская газета», М., 16.03.07).

А как же быть с исторической виной большевиков? Она не снималась, но уменьшалась и дифференцировалась. Во-первых, она оказывалась вторичной – монархию и империю разрушили сначала все-таки либералы. Во-вторых, И. Сталин, преемник первого главного большевика, В. Ленина, не разрушал, а реставрировал империю. Ему – честь и хвала. Что касается духовных ценностей, то и здесь, как доказывала одна из ведущих идеологов Кремля Н. Нарочницкая, злодеем был не Сталин, а Ленин: «Мой отец, переживший все периоды репрессий, вспоминал, что ленинское время было страшнее сталинского. При Ленине не только расстреливали, но и называли Александра Невского классовым врагом, Наполеона – освободителем, Чайковского – хлюпиком, Чехова – нытиком, а Толстого – помещиком, юродствующим во Христе…» Сутью русской истории Нарочницкой объявлялись не либерализм, демократия и свобода, а великая держава и империя, способность противостоять Западу и его ценностям: «Раболепное эпигонство начала 90-х привело к катастрофическим утратам. В уплату за тоталитаризм сдали поругаемые отеческие гробы трехсотлетней русской, а не советской истории… Теперь вот собираем камни, хотим сделать демократию суверенной, избавляемся от диктата извне» (Нарочницкая, «Российская газета», 1.11.07).

Используя Солженицына, современные представители официозно-государственной субкультуры шли дальше, обеляя российскую империю более усердно, приписывая все ее неудачи и поражения проискам масонов и Запада. А. Сахаров предложил следующую концепцию: Россия в 1905 г. могла рассчитывать на победу в войне с Японией, а ее проигрыш был результатом происков США, вынудивших Россию пойти на уступку Японии Курил и Южного Сахалина. Роль США в российско-японском конфликте Сахаровым демонизируется. В действительности, как это давно показано и в американской, и в российской исторической литературе, США и их президент Т. Рузвельт, выступившие с согласия как Японии, так и России арбитром на их переговорах в 1905 г., исповедовали концепцию баланса сил и в силу этого, требуя уступок от потерпевшей поражение России, вместе с тем сдерживали (и сдержали) чрезмерные притязания Японии. Тезис Сахарова о том, что США в 1905 г. показали «еще раз, кто является истинным дирижером событий на Дальнем Востоке», антиисторичен. Дело в том, что в тот период, а тем более ранее, США по своему влиянию в мире и на Дальнем Востоке уступали всем ведущим европейским державам – Англии, Германии, Франции – и из-за позиции последних не сумели воплотить в жизнь своих стратегических установок, в первую очередь доктрины «открытых дверей». Влияние, которым Сахаров наделил США применительно к 1905 г., эта страна стала обретать после Второй мировой войны, но тогда ее мощным противовесом был СССР. Реальной мировой гегемонии Соединенные Штаты достигли после окончания «холодной войны». Отмечу также, что Сахаров, член-корреспондент РАН, в 1993–2010 гг. директор Института российской истории РАН, а в 2009–2012 гг. член президентской комиссии по борьбе с фальсификацией истории в ущерб интересам России, «упустил из виду», что Курилы давно принадлежали Японии и уступать их не требовалось.

Историки официозной школы осудили всю русскую революционно-освободительную традицию. Был заклеймен не только «третий» – большевистский этап революционно-освободительного движения (согласно периодизации советской исторической науки, воспринятой ею у Ленина), но также «первый – дворянско-декабристский» и «второй – разночинско-народнический». Все, кто поднимал руку на имперских самодержцев, приравнивались к врагам России и русской истории. Таков официозно-государственный исторический концепт. Он может быть определен как авторитарно-националистический. Он отличен от главной тенденции народной исторической субкультуры, которую можно определить как социально-эгалитарную.

Обратимся к академической исторической субкультуре. Она, как отмечалось, создается на основе документальных источников и дисциплинарных научных критериев. Это не означает, что ее представители свободны от идеологических зависимостей. Но они, осознавая это, стремятся их «контролировать» (в частности, соразмеряют с реальной историей) или совмещают их с научной позицией искренне, а не из конъюнктурных соображений. Вообще же освободиться от идеологической зависимости абсолютно, на мой взгляд, непросто, по крайней мере, мне трудно назвать крупных историков, которым бы это удавалось. Это касается не только отечественной историографии. Сошлюсь на примеры из американской исторической науки, которые известны и русскоязычному читателю. Это переведенные на русский язык на современном этапе две классические фундаментальные работы по истории США, принадлежащие признанным лидерам соперничающих научных школ. Первая работа – трехтомный труд Д. Бурстина, посвященный историческим этапам, и в первую очередь материальным достижениям, североамериканской цивилизации. Вторая работа – объемная монография Г. Зинна «Народная история США», изданная в Соединенных Штатах впервые в начале 1980-х годов и выдержавшая в течение последующего периода около десяти изданий.