Россия и Германия. Союзники или враги? - Страница 14

Никаких прямых отношений между венгерским и советским правительствами тогда не существовало. Поэтому первое обратилось с просьбой к германскому правительству выступить посредником между ним и Кремлем. Это привело к соглашению, по которому советское правительство поручило Шлезингеру представлять интересы коммунистов, заключенных в тюрьмы в Венгрии, а венгерское правительство доверило мне задачу ведения переговоров с Москвой об обмене офицеров на коммунистов.

Советские власти, совершенно очевидно, желали выиграть время, потому что они не хотели отправлять венгерских офицеров домой в таком жалком состоянии, в котором те находились; по этой причине Советы сознательно затягивали переговоры. Комиссариат по иностранным делам вдруг заявил, что он не имеет полномочий в этом вопросе, и предложил мне продолжать вести переговоры с самим Белой Куном. Я чувствовал, что это предложение – оскорбительно навязываемая дополнительная работа, потому что даже в короткий период своего правления в Венгрии Кун уже обрел репутацию палача массового масштаба. В конец осени и зимой 1920 года к тому же его направили в Крым после разгрома барона Врангеля. Там он обращался с остатками российской буржуазии (автор неточен. Бела Кун руководил истреблением военнопленных; гражданских же лиц истребляла команда под руководством Розалии Залкинд (Землячки). Землячка, удивительное дело, умерла своей смертью (1876–1947), урна с ее прахом замурована в стену Кремля. – Ред.) с такой жестокостью, что даже Ленин, который никогда не был щепетилен и не знал пощады в классовой борьбе, почувствовал неладное и приказал отозвать Белу Куна (как раз Ленин и посылал Куна и Землячку. – Ред.). Я убежден, что советское правительство рассчитывало на мой отказ вступать в какой-либо прямой контакт с Куном, что позволило бы властям возложить ответственность на венгров и на меня за задержку в обмене. Тем не менее я решил сорвать советский план и вступить в переговоры с Белой Куном, потому что, как я убеждал себя самого, спасение сотен человеческих жизней от верной смерти оправдывает сговор даже с самим дьяволом.

Новое расстройство добавилось у меня к моей встрече с Куном еще и в связи с тем фактом, что из всех возможных мест он обосновался в бывшем доме главного пастора протестантской церкви Святого Михаила в Москве. Более трехсот лет эта церковь была религиозным центром для немцев Москвы, а школа, к которой я привязан многими воспоминаниями своей юности, существовала при этой церкви.

Когда Бела Кун принял меня, он был в окружении своей семьи, на которую он изливал много знаков внимания, показывая, какой он ласковый муж и любящий отец. В этой «идиллической» обстановке мы торговались человеческими жизнями – воспоминание, которое и сегодня отвратительно для меня. Я всегда был убежден, что поведение Куна было сознательным трюком, совершенным с целью ввести меня в заблуждение. Я просто не могу поверить, что человек, столь печально известный своей жестокостью, мог таить личную привязанность к своей семье, которую он проявил во время моего посещения. Но я был за все свои страдания вознагражден успехом своей миссии. Спустя месяц после наших переговоров с Белой Куном венгерские офицеры из Сибири проследовали через Москву по пути домой, а их состояние подтвердило мою уверенность, что я погрешил бы против своей совести, если бы отказался от переговоров с Куном[20].

Осенью 1921 года меня освободили от некоторых моих предыдущих обязанностей, и среди них – от всех консульских дел. Кроме того, забота о германских пленных требовала уже значительно меньше усилий, так как основная их масса уже была эвакуирована не только из самой России, но и с Украины. Поэтому я мог удовлетворить просьбу Германского Красного Креста помочь ему в работе с голодающим населением России. Германия не могла поставлять в Россию продовольствие, но Германский Красный Крест известил советское правительство о своей готовности помочь в борьбе с эпидемиями, которые из-за голода обрели ужасающие размеры и уносили миллионы человеческих жизней. Германское предложение было принято, и Германский Красный Крест назначил меня своим уполномоченным по России. Моей первой задачей было заключение соглашения с советским правительством, в котором бы определялись способы оказания немецкой помощи и права и обязанности, вытекающие из соглашения для обеих сторон. Моим партнером по этим переговорам был Лев Борисович Каменев (1883–1936, настоящая фамилия Розенфельд, расстрелян. – Ред.), которому советское правительство поручило заниматься всеми проблемами, связанными с оказанием помощи голодающему населению. Каменев был женат на сестре Троцкого и являлся одним из ближайших соратников Ленина. Как член политбюро и председатель Московского Совета, он обладал значительным влиянием. До революции он много лет жил за рубежом и, как коммунист, был по ориентации западником. В 30-х годах он стал одной из первых жертв массовых репрессий (массовых по отношению прежде всего к «ленинской гвардии» и иже с ними (хотя и невинные люди пострадали. – Ред.).

Поскольку время торопило советское правительство, переговоры с Каменевым проходили сравнительно легко и привели к скорому соглашению. Советское правительство настолько было заинтересовано в том, чтобы поступление иностранной помощи началось как можно быстрее, что сделало значительные уступки, гарантируя работникам иностранных агентств свободу передвижения и беспрепятственные прямые контакты с местными властями и общественными учреждениями, а также гарантируя эффективную поддержку со стороны центрального учреждения по оказанию помощи в Москве.

В соответствии с этим соглашением Германский Красный Крест осенью 1921 года послал группу немецких медиков в Россию. Они приехали в Казань, столицу Татарской Автономной Советской Социалистической Республики, чтобы помочь местным организациям в борьбе с тифом, предоставляя медицинскую помощь и медикаменты. Лекарства и оборудование были отправлены в Петроград на пароходе «Тритон», специально арендованном для этого случая, а затем доставлены в Казань на санитарном поезде, отданном советским правительством в распоряжение немецких врачей для использования в качестве штаба и средства транспорта. В Москве Германский Красный Крест создал бактериологическую лабораторию для постановки в Казани практических экспериментов в научной работе, для поддержания связи с советскими врачами и для снабжения последних научной литературой[21].

В экспедиции Германского Красного Креста я отвечал за политические, финансовые и административные вопросы. Это была очень трудная задача, потому что имевшиеся в нашем распоряжении средства были ограничены, и хотя общая обстановка в России после введения НЭПа заметно улучшилась, но из-за голода произошло новое ее ухудшение. Транспортная система была полностью разрушена, а те поездки по железной дороге, которые еще продолжались, нарушались неоднократными нападениями на движущиеся поезда.

В то время Троцкий был в зените своей власти и престижа, а его имя неизменно связывалось с именем Ленина. Я решил заручиться его личной поддержкой, попытавшись заинтересовать его планами Германского Красного Креста и характером германских действий по оказанию помощи. С этой целью я воспользовался одним человеком из его штаба, бывшим царским морским офицером высокого ранга по имени Беренс (Евгений Андреевич Беренс (1876–1928), из дворянской семьи. – Ред.), который предложил свои услуги советскому правительству не из симпатий к коммунизму, а, как и многие другие царские офицеры, из смешанного чувства оппортунизма и русского патриотизма. По предложению Беренса Троцкий принял мое приглашение посетить учреждение Германского Красного Креста.

В ходе подготовки визита народного комиссара по военным и морским делам (это Бронштейн-Троцкий, с образованием в объеме реального училища. – Ред.) его помощник приезжал для обсуждения, в котором различные этапы инспекции были распланированы до малейших деталей. Потом этот помощник провел репетицию поездки из штаба Троцкого до бактериологического института, а потом до нашего санитарного поезда. Поездка продемонстрировала, как он заявил мне, что он не учел несколько минут, требуемых для одного из маршрутов, и что эти минуты будут вычтены из времени, отведенного на инспекцию. Я был потрясен этой необычной, нерусской точностью; но в назначенный день Троцкий заставил меня ждать его появления сорок минут, а потом выбросил за борт все предыдущие тщательные приготовления, оставшись у нас на значительно большее время, чем планировалось.