Ритуал последней брачной ночи - Страница 13

А потом в дело подпрягутся две старухи с историей о том, как обвиняемая Сулейменова В.А. покидала дом на Суворовском в состоянии сильного душевного смятения.

Нет, мне не оправдаться. Мне ни за что не оправдаться.

Я укрепилась в этой мысли еще больше, когда на экране телевизора возникла заставка информационного блока. И первой шла сногсшибательная новость о том, что сегодня утром, в номере гостиницы, было найдено тело Олева Киви, виолончелиста с мировым именем. В городе сразу же была введена операция «Перехват» (ха-ха), но по горячим следам задержать преступника не удалось (хи-хи). Следствие рассматривает несколько версий случившегося и уже располагает фотороботом возможной убийцы. Личность убийцы устанавливается.

Фоторобот был довольно удачным: во всяком случае, я сразу же узнала себя в маскарадном прикиде Аллы Кодриной.

Вот теперь, действительно, все. На то, чтобы вычислить мое местопребывание им хватит нескольких часов. Не так часто в Питере лишают жизни виолончелистов с мировым именем. Сначала я впала в ступор, потом в неистовство, потом в отчаяние. Потом обнаружила себя перед раскрытом шкафом, судорожно перебирающей тряпки.

Побег. Единственная здравая мысль. Во всяком случае – сейчас.

Но все мое барахло годилось лишь для побега в душевую кабинку после акта. Провокационные платья, микроскопические топики, способные прикрыть разве что половину соска; разнузданные юбки, нижний край которых сливался в экстазе с линией бедер… Чулки со швами, чулки без швов, целый ящик одноразовых колготок – и белье, белье, белье. Ну вот на кой черт мне понадобилось столько белья?!..

Я нашла то, что искала на вешалке в прихожей: джинсы, в которых я обычно выносила мусор, и футболку Лешика, которую уже давно собиралась пустить на тряпки. Теперь все остальное: два экспериментальных крема от морщин, скраб, гель, косме…

Нет, косметика, пожалуй не пригодится.

Я снова зарыдала – и рыдала до тех пор, пока не пришла к компромиссу: из косметики я возьму тушь, помаду и пудру (можно отправляться в неизвестность с абсолютно голой задницей, но голое лицо – это извините!). И крем. Один только крем. Один-единственный.

Затем я выгребла все имеющиеся в наличии деньги; набралась довольно приличная сумма: что-то около двух тысяч баксов. Плюс три сотенные рублевые купюры, которые лежат у меня в сумке…

Вместе с ножом.

Нож нужно выбросить при первой же возможности. В мусорный бак. В Муринский ручей. В Неву, если повезет добраться. Куда угодно. Открыв сумку (последний раз я делала это еще в гостинице на Крестовском), я извлекла помятый свиток туалетной бумаги и вытащила нож. И так и застыла.

Нож, хранивший в своей глубине все подробности вхождения в тело Олева Киви, был самым необычным ножом, который я видела в своей жизни. Грубо говоря, это был даже не нож, а, скорее, кинжал. В набалдашник рукояти, выполненный в виде какого-то цветка, был вправлен внушительных размеров камень. И, похоже, что это был не просто камень: все мои внутренности затряслись при виде его сверкающих граней. Камень сильно смахивал на алмаз. Нужно только проконсультироваться с каким-нибудь ювелиром, а вдруг и вправду камень имеет ценность! И если вынуть его и разбить на более мелкие…

Я легонько стукнула себя по скуле: ты офигела, Варвара! Самое время мечтать о ювелирной мастерской!

Костеря себя на все лады, я крепко сжимала нож в руке, не в силах расстаться с ним ни на секунду. Чертов нож вдруг приобрел надо мной странную власть. Даже мужской член по сравнению с этим стальным совершенством терял всякую привлекательность и выглядел ошибкой природы. С трудом отлепившись от ножа, я снова завернула его в бумагу, потом сунула узкий сверток в носок и положила в сумку. То, что нож будет последним предметом, с которым я расстанусь по доброй воле, теперь не вызывало у меня никаких сомнений.

Это резко снижает мои шансы на спасение… И в то же время, как ни странно, – повышает их. Слишком уж необычная штуковина попала ко мне в руки. Такой не убивают первую попавшуюся жертву, такой вообще не убивают! И она может сказать гораздо больше, чем два мертвеца, которых я оставила за собой. А если это, действительно, алмаз (чем черт не шутит!), то безбедная жизнь мне обеспечена.

Спустя десять минут я была полностью готова: две сумки – маленькая и побольше, одна свободно умещается в другой, – несколько пар белья, прокладки, духи, дезодорант, зубная щетка, паста и мыло.

Набор для бойскаута, мрачно подумала я. Не хватает только сачка, палатки и надувной лодки «Романтика».

Теперь деньги и документы, и – на эстонский автобус, пока не поздно. Перекантуюсь пару дней в Таллинне, у Димаса с его зоологическим дерьмом, а потом – в безвизовом режиме куда-нибудь в медвежий угол, на греческий остров Идра, например. Найду себе какого-нибудь брюхатого аборигена, владельца таверны и ленивого любовника. Трудолюбивые мне ни к чему после стольких лет в Большом Спорте…

Неожиданно у меня заложило уши. Безвизовый режим. «Безвизовый» от слова «виза». А виза – любая виза – должна стоять в заграничном паспорте. Действие же моего заграничного паспорта, выправленного Стасом, закончилось ровно две недели назад… А второй, общегражданский, валялся в паспортном столе, на прописке. И за ним я должна была идти в ближайший вторник. Ну как, как я могла забыть об этом?!!..

Никакой Идры. Никакого Таллинна. Без паспорта я даже до станции Бологое я не доеду, разве что на перекладных. А при каждой электричке есть шайка ментов, которая уже к вечеру будет располагать распечаткой моей физиономии.

Возьми себя в руки, Варвара!

В любом случае, оставаться здесь ты не можешь.

Эта простая и безнадежная мысль реяла надо мной, когда я захлопывала дверь своей так недавно приобретенной квартиры. И неизвестно, когда я вернусь сюда. И вернусь ли вообще.

…В метро меня посетила вполне здравая мысль об очередной смене имиджа, и, спустя сорок минут, я уже входила в знакомый до последнего болта салон «Мануш». Помоечные джинсы и растянутая Лешикова футболка вкупе со страдальчески поднятыми бровями сделали свое дело: дружочек-Наденька не сразу меня узнала.

– Что это с тобой? – спросила она, когда я устроилась в кресле.

– Постричь, побрить и поодеколонить, – плоско сострила я.

– Наконец-то ты начинаешь прозревать! Что, тот хрен отпал? Для которого ты голову изуродовала? – дружочек-Наденька никогда и ничего не забывала.

– Отпал. Зато появились два новых. Ради них и стараюсь.

Это была почти правда.

– Что будем делать? – кончики острых ножниц впились в подбородок парикмахерши.

– Я же сказала. Стричься. Только кардинально.

– Налысо? – ужаснулась дружочек-Наденька.

– Это чересчур. Можешь оставить ежик. Сантиметра два-три.

– Лучше перья. Перья тебе пойдут. А затылок я сниму.

– Хорошо.

Она начала священнодействовать, а я уставилась в экран телевизора, бубнящий за моей спиной. Телевизор отражался в зеркале, но изображения это не портило. И я снова увидела себя – в качестве фоторобота теперь уже в центральных новостях. Дружочек-Наденька повернулась к телевизору, когда мой портрет уже исчез с экрана.

– Слыхала? – спросила она. – Убили какого-то музыканта.

– Каждый день кого-то убивают… – лицо мое вспыхнуло, а по виску поползла предательская капля пота. Я почти физически ощущала ее неторопливый основательный путь.

– Жара, – дружочек-Наденька походя смахнула каплю с моего лица. – Я тоже плохо переношу. К вечеру еле приползаю. Интересно, почему его убили?

Еще бы не интересно! Мне тоже интересно.

– Бандитские разборки, – высказала предположение я. – Может, он наркотики перевозил. В виолончели.

– А он что, виолончелист? По-моему, об этом ничего не говорили…

Я выматерилась про себя; Стас мертв, но постулаты его кадровой политики живы: проститутка должна раскрывать рот как можно реже. Особенно, если это не касается ее профессиональных обязанностей.

Дружочек-Наденька последний раз взмахнула ножницами, отошла от кресла и уставилась на меня. Нет, она слишком глупа, чтобы связать одно с другим. Предел ее возможностей в построении логических цепочек – волосы-ножницы-расческа-оплата-по-курсу-Центробанка.