Режим Путина. Постдемократия - Страница 10

Вкратце содержание модернизаторского мифа выглядело так. В течение десяти лет ельцинских реформ ничего не удавалось делать правильно и последовательно. Президент Ельцин – во всяком случае после 1993 года – не пользовался доверием народа. Контролируемая левыми Госдума не принимала нужные законы. Олигархи лоббировали принятие невыгодных для страны решений на всех уровнях исполнительной власти. «Губернаторская вольница» разрушила управляемость страной на региональном уровне.

А раз теперь у президента большой рейтинг, регионы присмирели, в Госдуме – лояльное большинство, а в правительстве на ключевых должностях – честные технократы, значит, достаточно залатать очевидные прорехи – и все наладится. Хорошие законы позволят вывести из тени экономические отношения, и рынок наконец начнет эффективно саморегулироваться. Равноудаленные олигархи перестанут доить госбюджет и примутся за честную конкуренцию во имя роста российской экономики. Региональные власти превратятся из удельных князьков в «государевых людей», обеспечивающих нормальное, здоровое развитие бизнеса, производства и социальной сферы на местах.

Тем самым была сформирована вполне четкая и обозримая программа первого срока Владимира Путина – программа, создающая у ее авторов и заказчиков опасную иллюзию «скорого дембеля». Казалось бы, достаточно навести порядок, принять законы и запустить процесс – и можно выставлять акции ОАО «Россия» на открытые, честные и прозрачные торги. Дальше все пойдет само собой: в страну потекут инвестиции, люди начнут жить все лучше и лучше, а завершившая свои труды команда менеджеров получит возможность перейти к дальнейшим делам, осыпанная благодарностями и иными свидетельствами успеха.

Трудно сказать, лучше или хуже эта иллюзия, чем пафосный миф команды Гайдара о «правительстве-камикадзе». Результаты похожи. И в том и в другом случае внимание было уделено инструментарию, а не целям его применения. И в том и в другом случае власть оказалась совершенно не готова к ответу на вопрос «а дальше что?» И в том и в другом случае и политический класс, и бизнес, и общество оказались дезориентированы в преддверии серьезных, системных перемен.

Вот почему грандиозная, пирамидальная глыба тектонических изменений в структуре, стиле поведения и системе ценностей общества осталась перевернутой пирамидой, упирающейся в единственный источник власти и устойчивости режима – в первое лицо государства.

Всенародно избранный президент как единственная общепризнанная новация в российской государственности после 1991 года. – Преобразования в России: история укрепления самодержавного архетипа. – Горбачев и демократия (1990–1991). – Россия после СССР: кризис руководства (1991–1993). – Ельцин: «народный трибун» и «царь Борис» (1991–1999). – Как Ельцин искал преемника. – Путин: востребованный никто (1999). – Дистиллированный президент.

Государственность в полном объеме возникает лишь тогда, когда все ее элементы – собственно власть, истеблишмент, а также народ и его сознательная, организованная часть (гражданское общество) – соединены вместе множеством жизненно необходимых связующих нитей-коммуникаций: средствами массовой информации, правом, национальным самосознанием, идеологией, социальным взаимодействием и т. д. У нас же вместо единого организма «власть – общество – народ» возникла ничем не связанная, химерическая конструкция из безответственной и невменяемой элиты, призрачного (а на самом деле фиктивного) гражданского общества и народа-маргинала. Страны не получилось.

Единственным элементом новой российской государственности, который прошел всю необходимую процедуру общественной легитимации (был задуман и предложен для обсуждения политиками, введен решением всенародного референдума, признан элитой, четыре раза подтвержден в ходе общероссийских выборов и продолжает находиться в центре политической конфигурации страны), остается пост президента.[16] И человек, который этот пост занимает. Введение поста президента оказалось единственным программным требованием, выдвинутым на исходе советской эпохи и осуществленным в полном объеме, и единственным же социально-политическим установлением, эффективно внедренным в государственный механизм и в массовое сознание после распада СССР

Однако судьба президента как института в высшей степени драматична. На исходе своего президентства бывший всенародный любимец Борис Ельцин стал «главой государства для порки». Разрушение эмоционально-политического контакта между президентом и обществом было основано прежде всего на чувстве «делегированной общественной обиды», когда под влиянием многолетних пропагандистских усилий общественное сознание «вытесняет» нежелательные мысли о собственной ответственности за развал важной и масштабной работы по созиданию новой государственности, возлагая одновременно всю вину на единственного человека, которого можно назвать и символом, и реальной основой этой государственности. Столь же драматичным стало и положение второго президента России – Владимира Путина, – оказавшегося в фокусе острейших массовых ожиданий, причем как оптимистических, так и самых катастрофических.

Более того, именно в президенте – и как в личности, и как в политическом институте – сконцентрировались сегодня «в латентной фазе» все вероятные для России линии развития в XXI веке.

Особая историческая роль президентской власти в судьбах постсоветской России определена многовековой историей взаимоотношений власти и общества в нашей стране, взаимоотношений, которые, невзирая ни на какие исторические потрясения и революции, оставались ограничены рамками необычайно устойчивых социально-политических архетипов.

С самого начала существования российской государственности (в ее послетатарской, «московской» фазе) верховный владыка был не «первым среди равных», но единственным. Его власть в отношении «аристократов» была столь же полной и безраздельной, сколь и в отношении собственной челяди. Российская боярско-дворянская «аристократия», превратившись в сообщество в той или иной степени «служилых», «тяглых» людей, никогда не являлась реальным центром власти. Об удивительной устойчивости, неизживаемости «самодержавных» политических архетипов в России удачные революции свидетельствуют даже в большей степени, чем неудачи, подобные восстанию декабристов. Еще более удивительно, что все крупные революции на протяжении веков российской истории были направлены, казалось бы, именно на коренное изменение самых основ государственности, на то, что в соответствующую эпоху казалось главным средоточием «самодержавства». Более того, всякий раз выяснялось, что, будучи отброшен, «самодержавный» архетип возрождается в российской политике снова и снова, во все более безраздельном и бесконтрольном качестве.

Крупнейшей социально-политической революцией была Петровская реформа. Она нанесла удар по тому, что казалось смысловым центром косности и «азиатчины» русского допетровского царизма, – по сословной иерархии. До Петра можно было думать, что самодержавие воплощается во всей многосоставной боярско-дворянской пирамиде, вершиной которой является царь. Именно эта пирамида была безвозвратно разрушена «народным царем» и заменена Табелью о рангах, допускавшей в принципе рекрутирование в состав правящей элиты представителей самых широких слоев общества. Но в результате возникшая петербургская имперская система власти предстала еще более самовластной, еще более персонифицированной в «первом лице», еще менее связанной формальными ограничениями.