Retrum. Когда мы были мертвыми - Страница 4

По тем ее взглядам, которые я порой ловил на себе, мне стало понятно, что я Альбе не безразличен. Тем не менее в силу свойственной ей скромности она никогда не ставила меня в неловкое положение и вообще никак не проявляла своих чувств. За это я, несомненно, ценил ее больше, чем любого другого товарища по группе. Но сказать, что мы стали друзьями, было бы преувеличением.

В тот вечер Альба, против своего обыкновения, пошла следом за мной по институтскому коридору по направлению к выходу.

Нагнала она меня уже на пороге и спросила:

— На английский не останешься?

— У меня дела. Кроме того, сама знаешь, что английский — это единственный предмет, на который я вообще могу не ходить. Моего английского с запасом хватит на то, чтобы сдать экзамен.

Вроде бы ответ был для Альбы исчерпывающим. Тем не менее она так и осталась стоять в дверях, словно желая проследить за тем, в какую сторону я пойду.

Я решил смутить ее прямым вопросом:

— Тебе что-то от меня нужно?

Альба поправила очки, корректировавшие ее близорукость — у нее были очень красивые голубые глаза, — и, заметно волнуясь, неуверенным голосом ответила:

— Да, в общем-то… Просто я хотела тебе кое-что предложить. Я имею в виду, что сегодня в «Ла-Пальме» концерт, как обычно, вечером. Ты желал бы?.. Я хотела сказать, что мы могли бы сходить туда вместе.

Я никак не мог взять в толк, о чем она говорит. «Ла-Пальма» — так называлось кафе, где обычно собирались мои однокурсники. По четвергам — а дело происходило именно в этот день недели — там обычно яблоку было негде упасть.

— А я думал, что там теперь живой музыки не бывает, — сказал я, чтобы выиграть время. — Кто, кстати, выступает?

— Да какая-то группа из Барселоны, — ответила Альба, и в ее глазах мелькнул восторженный блеск. — Они исполняют пауэр-поп или что-то в этом роде. Начало в одиннадцать, вход свободный.

— Я, пожалуй, попытаюсь прийти.

— Вот и отлично, я тогда тоже буду.

С этими словами Альба посмотрела на часы и стремительно скрылась за дверью. Было видно, что такой ход дела ей по душе.

Прогулка до кладбища и обратно оказалась безнадежно испорчена. Меня мучила совесть. Я прекрасно понимал, что не пойду ни на концерт, ни даже просто в кафе. Меньше всего на свете мне хотелось оказаться в прокуренном баре, битком набитом людьми, громко разговаривающими, порой переходящими на крик. К тому же я на дух не переносил ни поп, ни рок.

Зачем я ей соврал?

С неба падали редкие, но крупные снежинки, почти прозрачные, как крылья ангела. Чтобы продлить удовольствие от прогулки в такую замечательную погоду, я даже специально замедлил шаг и, желая совсем отвлечься от мыслей, лишних в такие минуты, включил на своем ай-поде «Алину» — изящную малоизвестную пьесу эстонского композитора Арво Пярта.

К кладбищенским воротам я подходил уже под впечатлением от фортепианных аккордов, поверх которых звучал печальный стон виолончели.

В состоянии, близком к трансу, я присел на ступеньку лестницы, ведущей к воротам кладбища. Прямо передо мной выстроились, как на параде, четыре вековых кипариса, кроны которых в тот час посеребрила снежная седина.

Холода я практически не чувствовал. Поплотнее застегнув воротник куртки, я достал из сумки антологию стихов лорда Байрона. Пожалуй, даже больше, чем сама его поэзия, меня привлекала биография автора, помещенная в начале книги.

Хромой от рождения, Байрон познал сексуальные утехи уже в возрасте девяти лет. Его первой учительницей в этом деле стала молодая шотландка, которую мать мальчика наняла для того, чтобы та объясняла ребенку Священное Писание. Подростковые годы Байрона были полны всякого рода излишеств и переездов с одного места на другое. В конце концов он поступил в Кембриджский университет, где тотчас же привлек к себе внимание экстравагантными нарядами и таким же образом жизни.

В качестве провокации он, например, поселил в университетском общежитии взрослого медведя — и это там, где категорически запрещалось держать даже самых маленьких и безобидных домашних животных.

Университет он был вынужден бросить, так как ему просто не хватило денег для оплаты учебы. В дальнейшем в безумной жизни Байрона было множество возлюбленных и участие в самых разных войнах и революциях. Умер Байрон в Греции, куда он приехал воевать за то, чтобы добиться ее независимости от турок.

Байрон писал:

«То, что называется смертью, заставляет людей проливать слезы. Тем не менее они проводят треть жизни во сне».

Прочитав эти строки, я оторвал взгляд от книги, чтобы посмотреть на море. К своему удивлению, я обнаружил, что между мной и голубой линией горизонта появились три темных силуэта.

Судя по всему, эти люди уже некоторое время наблюдали за мной.

На моем месте любой нормальный человек в тот момент испугался бы. Я же был настолько изумлен случившимся, что попросту не успел или забыл это сделать. Пока я слушал «Алину» и читал Байрона, эти трое, оказывается, успели подняться по склону холма к самому кладбищу. Теперь они стояли передо мной и бесцеремонно, даже с вызовом, рассматривали меня.

Это были две девушки и парень примерно моего возраста. Все трое были одеты в черное, у всех на лацканах виднелся фиолетовый цветок. Их губы были подкрашены темно-фиолетовой помадой, а неестественная бледность лиц наводила на мысль о том, что вся троица наложила себе на физиономии белый театральный грим.

Я встал и принялся рассматривать незнакомцев, не испытывая при этом абсолютно никакого страха. Стоявший передо мной парень был высоким, но каким-то нескладным и неуклюжим. Его довольно длинные, непослушные вьющиеся волосы выглядели так, словно он никогда даже не пытался расчесать их. Волосы одной из девушек были короткими и явно выкрашенными в неестественно рыжий, скорее даже красный, цвет. Овал ее лица и слегка вздернутый нос наводили на мысль о даме из какой-то другой эпохи.

Ее подруга сразу же привлекла меня своей необычной красотой. Лицо девушки обрамляли длинные темные шелковистые волосы, большие глаза были черными, как два кусочка угля. Ее полные, я бы даже сказал, чуть припухлые губы изогнулись в слегка презрительной усмешке. Именно она первая и заговорила со мной. Голос ее звучал негромко, но властно и уверенно.

— Проваливай отсюда, пока еще не поздно. Не вздумай рассказать кому-нибудь о том, что видел нас. За болтливость ты заплатишь очень дорого.

Ее спутники подтвердили свое согласие с высказанными пожеланиями столь же суровыми и неприветливыми взглядами.

Вместо того чтобы перепугаться и поспешить убраться оттуда подобру-поздорову, я словно закипел изнутри. Во мне как будто проснулся дремавший до этого вулкан. В первый раз с тех пор, как наша семья переехала сюда, в Тейю, я почувствовал себя местным жителем, готовым защищать свою территорию от чужаков.

— Сами пошли вон отсюда, клоуны! Да я по этому кладбищу гулял, когда вы еще пешком под стол ходили.

Эти слова я произнес для того, чтобы зацепить, спровоцировать своих оппонентов. Восприняты слова были правильно.

Девушки презрительно усмехнулись, а рыжая поспешила заявить хриплым низким голосом:

— Опасное это дело — дерзить незнакомым людям, когда даже не догадываешься о том, с кем тебя свела судьба.

Патлатый парень сделал шаг вперед, явно желая напугать меня. Теперь стоявший передо мной выбор свелся к простой дилемме: бежать отсюда, поджав хвост, или же нападать и бить первым. Удивляясь самому себе, я понял, что готов пойти в наступление, перейти от словесных угроз и запугивания к драке с непредсказуемым исходом.

Я бросился на своего оппонента, намереваясь свалить его с ног, но прежде, чем мне удалось схватить его, сильная боль пронзила мне ноги, и я упал на землю. Оказывается, одна из этих ведьм, кстати более симпатичная, изо всех сил врезала мне носком ботинка по лодыжке. За первым ударом незамедлительно последовал второй.