Реки Лондона - Страница 70

— Таков печальный удел рабочего человека, — кивнул папа. Взял со стола банку с табаком, но открывать не стал — просто поставил к себе на колени и сложил ладони поверх нее.

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. У мамы все хорошо, сказал он, и они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить. Кого-то из моих родственников, а это слово на самом деле могло означать кого угодно — от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба должна продолжаться несколько дней, как, впрочем, и поминки, но, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, эмигранты привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Неторопливо рассказывая мне, какая музыка там играла, кто во что был одет и как прошла церемония (блюда он, правда, плохо запомнил), папа открыл жестянку, достал упаковку папиросной бумаги и сосредоточенно, аккуратно стал сворачивать самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог достаточно долго ждать, пока не станет совсем невтерпеж, и только потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку и свернуть снова, а когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что он должен сократить потребление табака до четырех сигарет в день.

— Ты веришь в магию? — спросил я его.

— Я как-то раз слышал, как играет Диззи Гиллеспи, — ответил папа, — это считается?

— Возможно, — сказал я. — Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

— У Диззи? Это талант плюс много работы, но я знал одного саксофониста, который говорил, что свое мастерство он получил от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

— Дай угадаю, — сказал я, — он был из Миссисипи?

— Нет, из Кэтфорда, — ответил папа, — и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

— И что, хорошо играл?

— Да уж, неплохо. Только вот ослеп бедняга через две недели.

— Это было частью договора? — спросил я.

— Наверное, да, — ответил он. — Твоя мама, когда я ей рассказал, тоже решила, что так оно и было. Она сказала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Очень похоже на маму, чья любимая фраза: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самая любимая ее фраза — «Не думай, что когда-нибудь станешь такой взрослый, что я не смогу тебя отшлепать». На самом деле она никогда меня не била и очень жалела об этом упущении, когда я провалил экзамены на A-уровень. В тот день мне в пример ставилось множество двоюродных братьев и сестер, которым физические наказания помогли впоследствии успешно поступить в университет.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Потом вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса — совсем немного. Запил все это холодной ведой — это нормальный побочный эффект после маминой стряпни. И всерьез задумался, не пойти ли еще поспать. Все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с такой же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки на лице у него отобразилось величайшее блаженство. А потом он принялся кашлять. Кашель был ужасный — влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отработанным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он — настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

— Питер, — проговорил доктор, — я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и спрашивает о вас.

Общественно-политические газеты назвали случившееся «Майским помешательством» — звучало как название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовок «Майская вспышка» — наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разные аналитики уже принялись наперебой доказывать, что беспорядки стали следствием социально-политических факторов, о которых каждый из них писал в своей последней книге. А именно — жгучего недовольства граждан каким-то аспектом современной общественной жизни. Каким аспектом — никто не знает.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату сверхурочных; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался. Схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком, я прошел внутрь.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал открывать все двери подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

— Инспектор, — проговорил я, — вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы он мог видеть меня, не поворачивая головы.

— Подстрелили, — прошептал он.

— Я знаю, — проговорил я. — Я там был.

— Второй раз.

— Неужели? А когда был первый?

— На войне.

— На какой именно? — спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

— На второй, — ответил он.

— На Второй мировой, — повторил я. — Где же вы служили — в ясельном полку?

Если далее Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

— Сколько вам лет, инспектор?

— Много, — ответил он. — Начало века.

— В начале века? — переспросил я, и он кивнул. — Вы родились в начале века? Какого — двадцатого?

Найтингейл выглядел от силы на сорок пять, а это надо уметь, особенно когда лежишь полумертвый на больничной койке и некий механизм рядом издает писк через равные промежутки времени.

— Получается, вам больше ста?

Найтингейл издал странный свистящий звук, и я было встревожился, но потом понял, что он смеется.

— А это нормально?

Он покачал головой.

— Вы знаете, почему так происходит?

— Дареному коню, — прошептал Найтингейл, — в зубы…

С этим трудно было поспорить. Я не хотел утомлять его, поэтому вкратце рассказал о Лесли, о погроме и о том, что меня выдворили из «Безумия». Потом спросил, может ли Молли помочь мне выследить Генри Пайка, но он отрицательно покачал головой.

— Опасно.

— Но я должен, — сказал я. — Не думаю, что он остановится, — если его не остановить.

Медленно, по одному слову, Найтингейл объяснил мне, как следует действовать. И мне эти слова очень не понравились. План был действительно жуткий, и потом, вопрос: «Как попасть в „Безумие“» по-прежнему оставался открытым.

— Мать Тайберн, — проговорил Найтингейл.

— Вы хотите, чтобы она приказала своей дочери впустить меня? — спросил я. — Что же, по-вашему, может заставить ее это сделать?

— Самолюбие, — сказал Найтингейл.

— Вы хотите, чтобы я умолял ее?

— Не ее самолюбие, — прошептал Найтингейл. — Ваше.