Реки Лондона - Страница 63

Мельком глянув вниз, я понял, что болтаюсь как минимум в пяти метрах над сценой. И что веревку теперь ни за что нельзя отпускать.

Внизу, подо мной, Лесли повернулась лицом к зрителям.

— Вот она, наша полиция! — провозгласила она. За ее спиной Сивелл тяжело опустился на ступеньки, наклонившись вперед, словно выдохшийся спринтер. Гидрохлорид эторпина наконец начинал действовать.

— Поглядите-ка, — воскликнула Лесли, — один представитель нашего закона болтается в воздухе, а другой уснул как убитый — несомненно, под действием алкоголя. Мы, добропорядочные англичане, доверяем грязным свиньям, которые, в сущности, ничем не отличаются от злодеев, которых должны ловить. Так до каких же пор, леди и джентльмены, мальчики и девочки, вы готовы это терпеть? Почему представители высшего общества платят налоги, а иностранцы — нет, и к тому же желают для себя привилегий, которые являются прерогативой англичан, с трудом завоеванной и сохраненной?

Держаться становилось все трудней, но я старался не думать о том, что будет, если я разожму пальцы. По обеим сторонам сцены тяжелыми складками висел занавес. Я размышлял, удастся ли ухватиться за одну из них, если как следует раскачаться. Перехватив петлю двумя руками, я перенес вес и принялся раскачиваться с помощью ног.

— Так кто же более несчастен? — вопрошала Лесли. — Те, кто не требует ничего, кроме соблюдения собственных прав, — или те, кто жаждет всего сразу: социального обеспечения, жилищных льгот, пособий по инвалидности — и при этом ни за что не платит?

Что я хорошо усвоил из курса истории, так это реформу Законов о бедных. И понимал сейчас, что Генри Пайк либо пользуется памятью Лесли, либо последние двести лет регулярно читал «Дейли Мейл».

— И что же, они выражают благодарность? — продолжала Лесли, и публика зашумела в ответ. — Разумеется, нет! Ибо привыкли думать, что все это принадлежит им по праву.

Было очень трудно не залетать за край сцены. Я попытался скорректировать траекторию и начал выписывать восьмерки. Несколько метров по-прежнему отделяло меня от подмостков, и я раскачивался изо всех сил, поджав ноги для большей скорости.

Внезапно зрительный зал взревел. Я ощутил, как вокруг поднимается волна гнева, злобы, ярости — и разливается, как вода из коллектора после ливня. В самый ответственный момент я отвлекся и врезался в занавес. Попытался ухватить руками и коленями максимум ткани, чтобы не съехать с размаху вниз, на сцену.

А потом погасли все лампы. Они не мигали, не искрили — просто погасли безо всяких спецэффектов сами по себе. Я был уверен — где-то в недрах здания Королевской Оперы некие микрочипы, обеспечивающие работу сложной осветительной системы, превратились в мелкий песок. Когда висишь на одних руках и еле держишься, двигаться, пожалуй, получится только вниз. И я, с трудом преодолевая боль в предплечьях, начал осторожно спускаться по занавесу.

В темноте со стороны зрительного зала не было слышно криков паники, и в сложившейся ситуации это пугало гораздо больше, чем если бы они раздавались.

Одинокий белесый луч упал откуда-то и, словно прожектором, осветил Лесли.

— Леди и джентльмены, а также мальчики и девочки! — воззвала она. — Думаю, настало нам время выйти на воздух и немного поиграть!

Один из маминых дядьев как-то купил билеты на матч «Арсенала» со «Шпорами» в Хайбери и взял с собой меня, потому что его сын не смог пойти. Мы сидели в самом низу, среди обладателей абонементов, — они были самыми яростными футбольными фанатами из тех, кто пришел посмотреть игру, а не подраться. Находиться в такой толпе — все равно что попасть в волну прилива. Можно пытаться двигаться в противоположном направлении, по смысла в этом никакого нет — вас все равно будет нести вперед. Игра получилась неинтересная, и было очень похоже, что окончится она нулевой ничьей. Этот момент неотвратимо приближался, как вдруг в добавочное время «Арсенал» совершил решающий бросок. Когда они вышли на линию штрафного, весь стадион затаил дыхание, все шестьдесят тысяч человек. И когда нападающий «Арсенала» четко послал мяч в ворота, я, сам того не ожидая, заорал от восторга вместе с остальными. Это было совершенно непроизвольно.

Вот примерно то же самое я испытывал теперь, когда Генри Пайк повел публику прочь из здания Оперы. Должно быть, я все же соскользнул с занавеса и пролетел последние два метра вниз, ибо вдруг обнаружил, что лежу на сцене с резкой пульсирующей болью в ноге и острым желанием разбить кому-нибудь лицо. Кое-как поднявшись на ноги, я увидел прямо перед собой изуродованное лицо Лесли.

Я отшатнулся. Вблизи оно выглядело еще более жутко. Я старался не смотреть на эту гротескную маску. А по обе стороны от Лесли стояла основная труппа театра — все мужчины, все довольно взвинченные и, за исключением молодого баритона, какие-то уж слишком крепко сложенные для служителей высокого искусства.

— Вы целы? — пропищала она. — Мы за вас беспокоились.

— Вы же хотели меня повесить, — проговорил я.

— Питер, — сказал Генри Пайк, — я никогда не желал вашей смерти. За последние несколько месяцев я привык видеть в вас не заклятого врага, а скорее комический элемент трагедии, эдакого невнятного персонажа, который появляется со своей собакой как раз вовремя, чтобы дать истинным мастерам сцены возможность сменить костюм.

— Но Чарльз Маклин, насколько я понял, так и не пришел.

Длинный нос презрительно сморщился.

— Ничего, — сказала Лесли, — этот колченогий ублюдок не может прятаться вечно, когда-нибудь он появится.

— А пока его нет, мы… — Хороший, кстати, вопрос. — Что же мы будем делать?

— Играть наши роли, — отвечала Лесли. — Мы — мистер Панч, неукротимый дух бунта и хаоса. По природе своей мы создаем вокруг неприятности, а ваша природа велит вам препятствовать этому.

— Но вы убиваете людей, — заметил я.

— Увы! — вздохнула Лесли. — Искусство всегда требует жертв. И поверьте тому, кто знает об этом не понаслышке, — смерть не столь трагична, сколь скучна.

Внезапно меня как громом поразило — я осознал, что общаюсь не с отдельной личностью. Контраст выговора, относящегося то к одной эпохе, то к другой, странно изменчивые интонации и жесты свидетельствовали об одном — это не Генри Пайк и даже не Панч. Это собирательный образ, слепленный, словно наспех сшитое лоскутное одеяло, из многочисленных частей, блеклых и истрепанных. Возможно, так всегда бывает с призраками — они, будучи частицей памяти города, приклеиваются к его материи, словно мухи к клейкой ленте. И постепенно превращаются в ничто, по мере того как многие поколения лондонцев воплощают на улицах города сценарии своих жизней.

— Вы меня не слушаете, — возмутилась Лесли. — Я тут выкроил минутку из своего плотного расписания, чтобы насладиться триумфом, а вы ушли куда-то в себя!

— Скажите, Генри, — проговорил я, — как звали ваших родителей?

— Мистер и миссис Пайк, разумеется, как же еще?

— А по имени?

Лесли рассмеялась.

— Не морочьте мне голову, — проговорила она. — Их звали Отец и Мать.

Моя догадка подтвердилась. Генри Пайка — по крайней мере, той его части, что вселилась в мозг Лесли, — строго говоря, вовсе не существовало.

— А теперь расскажите мне, — попросил я, — все то хорошее, что только сможете вспомнить, о вашей матери.

Лесли склонила голову набок.

— Так, теперь вы пытаетесь сделать из меня дурака, — сказала она. Повела рукой в сторону труппы — те стояли и безучастно внимали нашей беседе. — Вам известно, как назвали эту постановку в «Таймс»?

— Мрачной и бессмысленной, — ответил я, поднимаясь на ноги. Если Лесли собиралась приступить к монологу, то для меня это была возможность подняться.

— Почти, — кивнула Лесли. — Если быть точным, театральные обозреватели «Таймс» считают, что «этот спектакль несет в себе всю тяжеловесность рождественского эпизода „Улицы Коронации“».[50]

— Сурово, — прокомментировал я.